Темы
T

Продюсер Лободы и «Кислоты» Нателла Крапивина


В конце марта Нателла Крапивина объявила у себя в инстаграме, что в издательстве «Эксмо» вскоре выйдет ее первая книга под рабочим названием «Заметки продюсера». Крапивиной действительно есть о чем рассказать: она продюсирует одну из самых популярных русскоязычных певиц Светлану Лободу, телешоу «Орел и решка», а с недавних пор занялась кино и сериалами. Специально для The Blueprint шеф-редактор сайта Esquire и автор YouTube-шоу #безфильтров Настя Полетаева поговорила с Нателлой — о российской поп-сцене и музыкальной индустрии, отношении к продюсерам в России и на Западе, консервативном воспитании и конкуренции.

Вы сейчас пишете книгу. Что это — записки продюсера? Инструкция, как сделать популярный проект?


Это истории из моей жизни. Я пишу о своем пути, о своей семье, о своем артисте, об орле и решке, анализирую музыкальный рынок, опыт предшественников и современников. Я не оцениваю ситуацию, а пытаюсь поговорить.





Когда она выйдет?


Хотела сдать в мае, но, к сожалению, не хватило времени. Когда ко мне обратилось издательство «Эксмо», они сказали: сделаем как все — вы начитаете, а наш литературный записчик запишет. И прислали мне первую главу. Но я, даже если выпью, так не сформулирую. Поэтому села и начала писать с нуля. Пока написала три главы, всего их восемь.





Вас однажды спросили, почему успешные зарубежные продюсеры так часто дают мастер-классы, а русские — нет. На что вы ответили, что русские продюсеры все делают сами, и у нас просто нет рук, которые бы занимались проектами, пока продюсеры дают мастер-классы.


У нас в стране в принципе очень сложная ситуация — отсутствие профессии как таковой. Нет профессии «продюсер», нет профессии «менеджер шоу-бизнеса», у нас люди не понимают, чем они должны заниматься. И когда ты в запале, в стремлении выйти на новый уровень, завоевать огромную аудиторию, приходишь к результату, ты вдруг осознаешь, что вокруг тебя ничего не изменилось. У тебя не стало больше помощников, ассистентов — ты по-прежнему все делаешь сам, а масштаб происходящего глобально изменился. И ты просто зашиваешься. Нет личной жизни, здорового сна, времени, которое ты можешь уделить своему ребенку, своей маме и так далее. Первое время ты с этим миришься — у тебя эйфория. Есть вообще теория о том, что трудоголизм — это болезнь, потому что огромное количество серотонина выделяется, когда человек работает и достигает результатов. И люди, которые страдают трудоголизмом, как правило, заболевают именно на выходных. А те, кто выходят на пенсию, начинают резко стареть.



Стресс догоняет.

Да. Но это замкнутый круг. И когда ты пытаешься что-то поменять — сталкиваешься с тем, что ни один человек, которого ты принимаешь [на работу], не подходит.


Почему?


Потому что он не соответствует твоим скоростям в первую очередь. Например, ты ставишь ему какую-то задачу, которая должна быть реализована в течение часа, — потому что ты сам ее можешь реализовать за 15 минут, и даешь человеку час. А он ее реализует спустя условно 24 часа. Ты некоторое время ждешь, что он адаптируется, войдет во вкус, но этого не происходит. И вообще, мы начали с очень важного вопроса — почему у нас нет, скажем так, института продюсирования? Да потому что у нас все всегда собиралось на коленке.


Конечно, сочетание творческого потенциала и менеджерского таланта — это идеальная формула вообще для любого продюсера. Но, как правило, одно другое пожирает, тут змея обязательно кусает себя за хвост. Я по себе знаю: чем больше я занимаюсь творчеством, тем больше у меня пробелов возникает в менеджменте. Чем больше я занимаюсь менеджментом, тем меньше я созидаю в творчестве. Порой месяцами не могу родить идею, например, которую от меня ждут. Это очень сложно.


Ничего ведь не рождается из пустоты. Пока ты не наполнился, ты ничего миру выдать не можешь. Если бы у нас все было устроено как на Западе, когда ты выпускаешь песню или едешь в тур и потом несколько лет можешь не работать. А у нас чем выше вершина, тем длиннее дистанция. В том смысле, что это только начало. Нельзя стоять на месте. Ты должен все время действовать на опережение. А для человека амбициозного, который, скажем, долго и упорно идет к своей цели, не очень приятно, когда тебя начинают обгонять. Этот успех ты должен вкусить, насладиться, прожить, потом немного устать — и после отпустить.


СО МНОЙ ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ СТРАШНОЕ КАК С ПРОДЮСЕРОМ: У МЕНЯ ТАКОЕ СОСТОЯНИЕ, ЧТО Я НЕ МОГУ СЛУШАТЬ МУЗЫКУ. ДЛЯ МЕНЯ ЭТО, КОНЕЧНО, КАТАСТРОФА


А как это — отпустить? Как можно отпустить ощущение успеха?


Ну вот сейчас перед вами человек, который отпустил. Отпустил и наслаждается опытом, связями, результатом того мощного взрыва, который у нас со Светланой произошел какое-то время назад. Хотя я не могу сказать, что мы сейчас меньше усилий прикладываем. Скажу честно — может быть, я прозвучу сейчас очень нарочито, — я не вижу сегодня конкурентов Светланы Лободы на поп-сцене. Она меня отругает за такую формулировку, скажет, что это некорректно по отношению к коллегам, но я человек очень честный и всегда говорю правду. Если появится кто-то, кто способен бросить нам вызов, я на это отреагирую (улыбается).



А в этой ситуации отсутствия конкуренции вам не скучно?


А мы глобально конкурируем всегда только с самими собой. Сделать песню хуже, чем предыдущая, — ни за что! Снять клип бюджетнее того, что был до, — это не про нас. Наши инвестиции, и финансовые и энергетические, растут из года в год. Потому что проиграть возможно только самим себе. Это не борьба за олимп на самом деле. Это предельно честное отношение к профессии, к своему зрителю.


Я у Аллы Борисовны [Пугачевой] недавно спросила: «Алла Борисовна, почему сегодня нет таких песен, как „Женщина, которая поет“, как „Пришла и говорю“, как „Реквием“?» Почему, когда вы по-прежнему поете эти песни, у нас мурашки?" Когда я пришла на юбилей Аллы Борисовны, я просто рыдала минут 40 без остановки. Я понимаю, почему такие эмоции эти песни вызывают у моей мамы, у нее вся молодость под них прошла, но я человек другого поколения, и тем не менее ты в этой музыке, в этих строчках такую судьбу женщины слышишь. А сегодня, даже если человек такую судьбу прожил, пойдет с такой песней в народ, это, возможно, будет востребовано на концертах, но по стримингам ты провалишься, радиостанции тебя не очень захотят брать. Никто не хочет брать среднетемповые песни.



Формат исчерпал себя?


Алла Борисовна мне ответила очень четко на этот вопрос: «Песни всегда такие, какие нужны людям». Я занимаюсь очень многими проектами, делаю кино и сериалы, и мы с моей подругой Тиной Канделаки часто обсуждаем, каким будет следующий этап развития сериальной индустрии. На мой взгляд, это будут серии-пятиминутки. Потому что в 2025 году нам четвертая промышленная революция обещает чипы под кожу вместо телефонов — и я думаю, это действительно произойдет, потому что в этом уже нет ничего сложного и фантастического. И когда это случится, носить телефоны будет как носить телевизоры на плечах. И мы эти телевизоры-телефоны будем устанавливать у себя в машине, чтобы смотреть сериалы. Будет, условно, 10 сезонов по 50 серий по 5 минут.



Это уже предсказывали, когда появился Instagram, но что-то до сих пор все смотрят часовые серии.


Вы знаете, я думаю, мы неизбежно будем ускоряться — у нас просто нет другого выхода. То же самое происходит с музыкальным материалом: каждые 5 секунд в Apple загружается песня. Вы представляете эту скорость? Представляете этот поток? Ты не можешь делать актуальную музыку априори, потому что тебя уже кто-то обогнал. Ты можешь делать качественную музыку — и за это бороться, можешь делать жанровую музыку — и бороться за это.


Я ненавижу Marvel, все эти блокбастеры и так далее, меня это просто сводит с ума — я хочу, чтобы все эти деньги отдали голодающим детям в Африке, но все продолжают снимать этих уродцев, сверхлюдей, тараканов, муравьедов, енотов. И люди приходят, миллиарды долларов это все собирает. Думаю, кино в таком формате останется на больших экранах однозначно, и люди будут и дальше ходить и за это платить. А авторское кино и сериалы-пятиминутки останутся в планшетах и на стриминговых платформах.


К примеру: я приезжаю вечером домой, у меня был трудный день, и я понимаю, что мне однозначно нужно поспать, потому что завтра у меня очень сложное утро, — и я ищу сериал по хронометражу серии. Вот вы смеетесь, а я вчера поставила фильм «Стертая личность» с Николь Кидман, и мне пришлось его выключить. Фильм отличный, я давно хотела его посмотреть, но я уснула через час — и меня это дико раздражает, потому что я сегодня должна заново в эту атмосферу погружаться.

А как именно это ускорение влияет на музыку? Она ускоряется в прямом смысле слова?


Конечно, музыка становится фастфудом. Причем, знаете, таким ужасно вредным. Есть фастфуд здоровый, когда ты можешь съесть авокадо, завернутое в лаваш, а есть жареная котлета в куске пшеничного хлеба. Музыка сегодня — вот эта котлета: она быстрой прожарки, она уже была полуфабрикатом.


Со мной вообще происходит страшное как с продюсером: у меня такое состояние сейчас — я не могу слушать музыку. Для меня это, конечно, катастрофа, потому что я какие-то вещи упускаю, но я так устала от того, что слышу. Все эти чарты, Apple Music, «Яндекс», ВК, то, что сегодня в тренде, — я просто не могу. Меня раздражают одни и те же звуки, одни и те же семплы, странные голоса, странные рифмы. Да, конечно, иногда появляются интересные музыканты, и иногда ты даже можешь для себя что-то почерпнуть. Но в большинстве своем, конечно...



Может, это связано с тем, что вы вообще, насколько я знаю, не любите поп-музыку?


Мне поп не близок, но к хорошей поп-музыке я отношусь положительно. Я сейчас, к сожалению, не вспомню, что меня в последнее время зацепило... Но я могу понять, например, почему девочкам нравится Тима Белорусских. Как продюсер я могу дать оценку этому артисту. То, как они, скажем, переработали материал из 1990-х, — это любопытно. И да, это можно слушать. Притом что все это одна длинная песня, это интересно.




Я смотрю и до сих пор не могу поверить, что из моей мечты, моего импульса рождается кино, искусство

А Билли Айлиш?


Билли Айлиш — интересная девочка, да. У меня несколько полетов под Билли Айлиш прошли. Но сегодня всем заправляет рэп, как ни крути. Все остальное нервно курит и ждет ренессанса.



Хорошо, вот происходит вся эта мясорубка, о которой вы сказали, — что делать продюсеру и, соответственно, артисту в такой ситуации? Пытаться сделать авокадо в лаваше, а не котлету в булке?


Мне кажется, нужно всегда ориентироваться на артиста, на его собственные пожелания. Мы со Светланой никогда не подходим к выбору песни, опираясь исключительно на тренды, «сегодня вот такой тренд, давай срочно выпустим песню». Мы собираем актуальный материал, про который понимаем, что мы могли бы его интересно подать, как мы можем поработать над аранжировкой.


Светлана примеряет музыку на себя и говорит: «Вот это я сегодня спою, это мне нравится». У нас есть огромное количество песен, которые я, например, хотела в этом году издать, но Света их не прочувствовала, захотела другое.


Допустим, песня «Пуля-дура», которая только что вышла, — это не типичный для Светланы трек. И мы переживали — зайдет, не зайдет. Ну она до сих пор в Apple висит в двадцатке, хотя, если открыть топ Apple, там нет поп-артистов практически. Это удивительно и приятно, хотя у нас давно уже нет цели попасть в топ Apple: там в основном хип-хоп, рэп. Когда мы выпускали песню «Инстадрама», мы четко понимали, что в стримингах ей будет сложно, но ее очень полюбят на концертах, люди. Наверное, у нас три песни, на которые так реагируют, — это песня «Парень», к моему величайшему удивлению...




Вы ее вроде не любите.


Не очень люблю, это правда. Еще «Твои глаза» и «Инстадрама». Она нашла свою аудиторию, ее очень любят женщины. Мне кажется, очень важно — понять, что ты хочешь донести, чувствовать время, и к себе прислушиваться.


В интервью Наташе Архангельской для SNC вы говорили, что предложили Светлане образ «тарантиновской бандитки».


Она у меня с этим ассоциировалась — именно в тот период жизни, сейчас бы я, наверное, уже по-другому ее рассматривала, потому что она очень внутренне изменилась. Но тогда она была такая бандитка, молодая, горячая, сметающая все на своем пути. Было видно, что в этом человеке огромный пылающий шар потенциала. Надо было быть слепым, чтобы это не разглядеть. Другое дело, что Светлана — человек очень стержневой и очень сложносочиненный: она всегда знала, чего хочет. Поэтому найти подход к ней, суметь донести какие-то вещи, которые до меня то ли никто не пытался донести, то ли она тогда была не готова слышать, — вот это уже была работа, то, на чем построилась наша дружба и наше сотрудничество.


Я всегда говорю, что мы начали сначала дружить, а потом работать. Впоследствии это стало проблемой, потому что, когда ты идешь к какой-то цели и вы делите горести на двоих, при этом вы друзья, — это очень круто. А когда вы приходите к чему-то, и артист становится очень большим, а ты должен стать очень маленьким, это очень сложно психологически.




А зачем продюсеру становиться маленьким? Есть же звездные продюсеры — и в России, и на Западе.


А кто у нас звездный продюсер?



Те же Фадеев или Меладзе.


Во-первых, вы сейчас назвали двух композиторов в первую очередь. Фадеев начинал как артист, как музыкант. И он потрясающий музыкант. Потом он стоял у истоков российского шоу-бизнеса и не мог остаться незамеченным. И у него есть дуэты — с Наргиз, например. То есть это человек, который априори на виду. Меладзе — культовый человек: я настолько уважаю братьев Меладзе, и тут вообще без вариантов — это звездная семья.


Что касается меня, я очень непублична. Иногда какие-то ростки тщеславия прорываются, конечно, но каждый раз, когда меня кто-то узнает, мне хочется просто сквозь землю провалиться. Например, когда кто-то после концерта подходит пожать руку с благодарностью, я теряю землю под ногами. Быть публичным человеком — равно быть несвободным так или иначе. Для меня это было бы неподъемное бремя.






Так почему продюсер должен быть меньше?


Потому что в одной семье двух звезд быть не может. Чем больше артист, тем больше на нем должно быть сосредоточено внимание, его не нужно размывать. Я сама по себе человек очень сильный и энергетически очень заряженный, и я знаю, что если бы я, условно, взяла гитару в руки и спела пару хитов, у меня бы тоже была огромная аудитория (смеется).


Не думали? Я видела, как вы пели Высоцкого.


Нет, нет, не думала (смеется). Меня вполне устраивает то, чем я занимаюсь сегодня.


Но очевидно, что успех Светланы — это ваше совместное творчество. И убери одного из вас, будет совсем не то же самое. 


Возможно. Мы довольно монолитны. До сих пор так: мы ругаемся, выясняем отношения, мы часто не согласны друг с другом, каждая съемка клипа и каждый монтаж — это «все, расходимся навсегда, никогда я тебе больше клип не сниму». Но наши отношения всегда выходили за рамки «артист—продюсер». Потому что дружить и работать очень не просто. Был очень сложный период, когда в 2017 году после песни «Твои глаза» случилась эта огромная вселенская любовь. Тогда нам пришлось заново выстраивать отношения.




скажу честно — может быть, я прозвучу сейчас очень нарочито, — я не вижу сегодня конкурентов для Светланы Лободы

Как это было?


Сейчас об этом вспоминать не очень хочется. Но у нас [в музыкальной индустрии] помимо отсутствия профессионалов есть и более серьезная проблема — отсутствие порядочных людей. Поэтому, я думаю, мы со Светой очень хорошо понимаем ценность друг друга. У нас все общее. Она знает, что может мне доверять и что ее интересам я никогда не предпочту ничьи другие.


А то, что ссора между вами может привести не только к разрыву личных отношений, но и профессиональных, — это давит?


Сейчас мы уже поняли, что мы не сможем разойтись, тут без вариантов. Мы — сиамские близнецы, в плохом и хорошем смысле. Я никогда не называла Свету «проектом Loboda», потому что она артист Лобода. Но все, что связано именно с проектом, — это мы. Два человека.

Уверена, что после успеха Светланы вас стали воспринимать как создателя звезд и фабрику хитов. И что к вам приходят с запросами.


Очень много.


Как реагируете?


Во-первых, Светлана не очень любит делить меня, мое время, мою энергию с кем-то еще. Она имеет на это право, потому что все, что у меня есть, мы создали вместе, в том числе мою репутацию. Она хочет, чтобы ее продюсер был только с ней, и это нормально. Что касается проектов, за которые мы иногда все же беремся: я их всегда обсуждаю со Светой. Но скажу честно, с тех пор, как в моей жизни появилось кино, мне очень мало интересна музыка. Вот приходит молодой начинающий артист. А я человек, который должен быть влюблен во все, что делает, — в книгу, в фильм, в песню, в музыканта. И я смотрю на человека — и понимаю: «так, у него потенциал 60%, это уже положительный фактор».



А у Светланы сколько?


У Светланы, не знаю, триста шестьдесят процентов. Это ракета. И вот ты начинаешь все оценивать, взвешивать за и против, считать, сколько ты вложишь, сколько заработаешь. А главное, какое количество времени и сил потратишь. Поверьте, я уже в своей жизни достаточно позанималась творчеством, чтобы продолжать это делать на альтруистических началах. Я хочу зарабатывать, хочу, чтобы у моего ребенка было абсолютно безбедное будущее, неограниченные возможности — и хочу построить его сама, меня заводит эта мысль. Если бы ко мне кто-то пришел и сказал: «Вот вам пять миллионов долларов, сделайте альбом суперхитов» — вот так (щелкает пальцами) бы я его сделала, просто на раз, два, три. И он бы заиграл на радио и я дала бы ему возможность иметь хорошее будущее. Если, конечно, артист не безнадежен.


Но у нас все приходят и хотят, чтобы ты им дал материал, а они тебе потом с концертов будут возвращать… А для этого нужно ой как влюбиться в артиста, поверить в него.


А если приходят те, кто готовы платить, то они обычно такие бесталанные, что подписаться под этим мне будет стыдно.


Верно я понимаю, что ни за одного артиста так же серьезно, как за Светлану, вы не брались?


Не бралась. Понимаете, такой артист, как Лобода, забирает все время. Сейчас я занимаюсь тайм-менеджментом и стараюсь всем своим проектам уделить должное количество времени. Я не могу оставить свои кинопроекты или «Орел и решку». Хочу построить очень мощный продакшен по производству сериалов, кино и так далее — это огромное количество переговоров, встреч с потенциальными инвесторами, со сценаристами. У меня сейчас шесть проектов в разработке. Мне это очень интересно. Условно, я прихожу в кино, сажусь смотреть какой-нибудь фильм, и вот идет линейка трейлеров — я четко понимаю, меня здесь не хватает. Я знаю, мне есть что сказать в кинематографе.



Иногда какие-то ростки тщеславия прорываются, конечно, и тогда мне хочется, чтобы меня больше узнавали, чтобы у меня в инстаграме было не 180 тысяч человек, а миллион восемьсот тысяч подписчиков


Как продюсеру или как режиссеру?


Как продюсеру, как продюсеру, конечно. Не-не-не, режиссировать я не буду никогда — уже четыре года умоляю Свету избавить меня от необходимости снимать видеоклипы. Мне нравится все большое. Когда ты снимаешь видеоклип, ты должен подумать о песне, об имидже артиста, о том, что сегодня актуально, чтобы никто не снял вокруг ничего подобного. Нет, я хочу мыслить большими формами. Поэтому мне, собственно, нравится работать со Светой — это большие формы, это игра вдолгую.


Вот вы сказали, что работаете сейчас над большим сериальным продакшеном, неким стриминговым сервисом.


Да.


А о каком-то музыкальном продакшене вы не думали?


Продакшен музыкальный пока точно нет. У нас есть Артем Иванов. Это очень талантливый парень, у него есть своя студия — это человек, с которым мы по-партнерски сотрудничаем. И если поступает предложение сделать кому-то песню, мы, как правило, делаем вместе. Этого пока достаточно.


У нас была забавная история с Димой Монатиком. Света пришла ко мне, когда он только написал нам песню «40 градусов» (первый трек Светланы Лободы, который стал федеральным хитом в России. — The Blueprint) и сказала: «Давай продюсировать Диму Монатика». И я ей тогда сказала: «Света, это настолько самостоятельная единица, что даже если мы начнем его продюсировать и он на это согласится, ровно через год он от нас уйдет». Понятное дело, мы даже не стали с Димой продолжать переговоры, потому что было видно, что он — самостоятельный артист и всего добьется сам. А продюсерские проекты — вот именно продюсерские, которых, поверьте, большинство на рынке — они мне неинтересны. Я не вижу за ними будущего.


При этом если мы посмотрим на Запад, там очень много таких проектов.


Допустим, Рианна — продюсерский проект, но она — личность. Понимаете, там артисты изначально по-другому скроены. У нас люди рождаются в таких условиях… Говорят, что ребенок — это копилка, и ты должен бросать в него огромное количество жетонов: чем больше жетонов, тем больше шансов, что в какой-то момент этот ребенок даст очень хороший результат. За границей то ли с этим лучше все складывается — детьми занимаются и при этом дают больше свободы… Я на своего ребенка смотрю — она учится год в Англии — и это небо и земля. Девочка, которая жила со мной, с моей мамой, мы ее любили, оберегали, она ходила в хорошую частную школу, — и ребенок, который живет в деревне в двух часах от Лондона,— это просто другой человек. Человек наполненный, понимающий, о чем он говорит. Она историю знает лучше меня! Рассказывает мне такие факты — я прозреваю, говорю: «София, когда ты успела». Я не поняла, как это произошло. То ли воспитание у них другое, то ли уровень образования, то ли сама система.


И еще: когда ты приезжаешь, например, в Швейцарию, там везде красота, везде вдохновение — здесь утки, там лебеди, тут какая-то гора прекрасная, тут солнце встало. И ты ходишь такой весь вдохновленный. У нас очень сложно вдохновляться, ты откуда-то изнутри это должен доставать. Поэтому у них рождается, не знаю, 10 прекрасных артистов в год, а у нас один в 10 лет — если посмотреть правде в глаза. И опять же крайне низкий уровень профессионализма конкретно в этой сфере.


И представление о том, что такое продюсер, там, кажется, тоже другое.


Там продюсер — это либо человек, который занимается музыкальным материалом, либо менеджер. Но это не разнорабочий, который и нянька и костюмер, и пиарщик, и ассистент. А еще у нас продюсер долгое время был Карабас-Барабас, а артист — марионетка.


Ты его использовал — и выбросил.


Когда были гиганты — такие, как Алла Борисовна, Иосиф Давыдович Кобзон, София Ротару: вся страна их обожала —и не было продюсеров, только директор — он продавал концерты, администрировал еще что-то. Тогда не было промокампаний: все просто приезжали в студию, записывали там альбом, иногда с первого дубля — и его выпускали. Мы, например, песню «Пуля-дура» сводили два месяца. А тогда все было иначе: сыграли, спели, свели, записали пластинку и по стадионам! Четыре концерта в день, деньги в мешках возили — все. В конце 1980-х с появлением группы «Ласковый май» стало понятно, что можно гнать 10 составов под фанеру по 10 разным городам и косить бабло. Мошенничество в особо крупных размерах расцветало, а продюсеры либо плотно сотрудничали с бандитами, либо сами ничем от них не отличались.


Как и почти все бизнесмены тогда.


Да-да, платили дань — все как полагается. Кто-то вообще, извините, освободился, откинулся — и вперед (смеется). Сегодня, конечно, ситуация другая.


Вы сказали, что после эры гигантов наступила эра продюсеров — но появилась же Земфира, например.


Не сравнивайте, это рок-музыка. Хотя Земфира тоже во многом была спродюсирована Леней Бурлаковым и Ильей Лагутенко.


Безусловно, но она оказалась намного больше, чем ее продюсер.


Потому что она музыкант! Это в ней первично! Понимаете, я могу по пальцам пересчитать личностей в сегодняшнем шоу-бизнесе. Артист — он сам по себе носитель внутренней силы. Он сам все может. Мы с вами до этого говорили о том, развалится ли все, если меня не будет, — я уверена, что не развалится, потому что, что бы ни случилось в жизни Светланы Лободы, она будет заниматься музыкой. На том или другом уровне она будет заниматься только этим. А есть огромное количество артистов, которые просто исчезнут, если рядом с ними не будет человека, который их двигает.

Вот вы сказали про Сергея Лазарева — я смотрела «Евровидение» в этом году, мне было интересно, что там вообще происходит.


Первый полуфинал был настолько убог, что мне даже стало страшно. Я сейчас как раз читаю Умберто Эко об уродстве и его патологической привлекательности для человека. Вот я смотрела — и не могла оторвать взгляд. Паноптикум. Клянусь вам! Подумала, может, это такая концепция? Ты можешь стоять 30 секунд у картины, где все шикарно, роскошно, красиво и удивительно, и час — возле картины «Уродливая герцогиня». Я, конечно, не хочу сравнивать «Евровидение» с шедеврами искусства, но тем не менее: я не могла оторваться, сидела полтора часа, прикованная к телевизору. Потому что я не могла понять, есть ли еще что-то на земле, так плохо сделанное? Кто им пишет эти песни? Я хотела увидеть авторов!


Светлана ездила на «Евровидение» много лет назад, еще до вас. Сейчас бы поехала?


Нам постоянно предлагают, ежегодно. Но я уверена, если бы я уже тогда была в ее жизни, она бы вряд ли поехала. Я бы ее отговорила от этого фрик-шоу.


Вы вкладываете в проекты свои деньги. В Светлану тоже вкладывали?


Нет, никогда. Светлана всегда вкладывала в себя сама.


То есть все легенды о том, что она продвигала себя сама на свои деньги, — правда?


Абсолютная правда. Она инвестирует сама в себя. С самого начала, когда я к ней пришла, все, что я вкладывала в Светлану, — это мой мозг. К тому моменту она уже была востребованной артисткой на украинском рынке и зарабатывала приличные деньги.


Вообще же считается, что лучше иметь инвестора, а не вкладывать свои средства.


Лучше гулять за свои! В нашей стране так точно! Мы никому не хотим быть должны. Никогда в жизни я не просила денег ни у олигархов, ни у бизнесменов. Концерты в «Крокусе» обошлись нам в огромную сумму, и мы еще до сих пор не вернули вложения, но зато мы спим спокойно и с нас никто завтра не спросит.

Вы во многих интервью говорили, что старались выстраивать карьеру отдельно от отца и быть самостоятельной единицей (отец Нателлы Крапивиной — крупный украинский девелопер Вагиф Алиев. — Прим. The Blueprint). Но если бы у вас не было такого бэкграунда, вы могли бы вкладывать такие суммы в свои проекты? Ощущение плеча, оно вас страхует?


Возможно, если бы я родилась в другой семье, я бы уже сама была олигархом (улыбается). Мой отец влиятельный человек неограниченных возможностей, в том числе и финансовых, я долгое время не могла понять, кто я в этой жизни. Его авторитет, воспитание, отношение к дочери как к женщине, которая должна быть женой и матерью, а не заниматься карьерой, безусловно, довлело. Я долго пыталась прорваться и доказать, что я самостоятельная единица, я хочу сама выбирать, с кем мне быть, кого любить, кем работать.


Как сейчас он относится к вашим проектам?


Очень любит и уважает. Мы часто говорим по телефону. Он для меня является примером, как нужно строить себя и мир вокруг, как заботиться о близких людях, друзьях. Он помнит все и всех. Я пропитана его жизнью, и я слишком похожа на него. С 2007-го по 2010-й у нас был сложный период, мы иногда не общались месяцами. Он до сих пор переживает, что я много летаю, ему это не нравится. Он считает, что это опасно, плохо для здоровья. И сейчас возникает много моментов, когда я обращаюсь к нему за советом или решением какой-то проблемы. Иногда мне очень не хочется этого делать, боюсь его побеспокоить. А он, наоборот, этим очень гордится.

Вы с недавних пор не только музыкальный продюсер. Что думаете про «Кислоту» (фильм Александра Горчилина, где Нателла Крапивина была одним из продюсеров) — получилось, не получилось?


У нас получилось. У Сабины (Еремеевой, сопродюсера фильма. — Прим. The Blueprint) получилось, потому что это в первую очередь ее проект. Это мой первый фильм. Проект, в который я влюбилась. И он отлично выстрелил. Это очень близкая, понятная мне история.


Вообще когда твоего первого ребенка хорошо принимают, плюс он еще едет в Берлин, на кинофестиваль... Только в российском прокате мы собрали 25 миллионов рублей. К тому же нас купила довольно крупная европейская компания, и фильм прокатывали в двенадцати странах. Сейчас мы ждем отчеты по тому, как его посмотрели. На сегодняшний день мы с Сабиной вернули вложенные инвестиции.


А как у вас продвигается экранизация книги Карины Добротворской?


Мы начали съемки 12 апреля, у нас уже было около 25 смен. Снимаем в Москве, Петербурге, Париже и Дели.

Я читала, что контракт дает вам большую свободу. Карина будет утверждать финальный материал?


Мы с ней проговорили все на уровне съемок, каста, сценария, получили добро абсолютно на все. Карине нравятся режиссер и Сабина, смею надеяться, что она неплохо относится ко мне. Она сама сказала, что доверяет нам эту историю, теперь она наша. И сейчас это история уже Гели (режиссера Ангелины Никоновой. — Прим. The Blueprint). Я смотрю и до сих пор не могу поверить, что из моей мечты, моего импульса рождается кино, искусство.


Я мало кого могу спросить о Карине, кто либо сейчас не работает в Condé Nast, либо не держит обиды, уйдя оттуда. Поэтому не могу не спросить у вас. Карина известна как человек железный, с тяжелым характером. Каково с ней работать, когда речь идет о ее личной истории?


У нас был долгий переговорный процесс о передаче прав на книгу, а впоследствии все было просто. Понимаете, о Карине как о человеке, который добился всего силой воли, железной хваткой, могут говорить только те, кто от нее пострадал, или те, кто хотел бы повторить ее путь, но не смог. Поэтому у меня проблем с Кариной не возникло ни на одном этапе. Я очень надеюсь, что ей понравится результат. Несмотря на то что мы встретили много сопротивления со стороны коллег, которые знали эту историю.


Так же критиковали фильм Серебренникова «Лето» — потому что якобы есть иконы, на которые дышать нельзя.


Была проблема с людьми, которые являлись свидетелями событий в Петербурге и до сих пор их помнят. Они не одобряли фильм, который мы собирались снять. А для меня это фильм о большой любви. Это как слушать артиста, а потом с ним познакомиться. Написала бы ее Карина или незнакомый человек, я бы все равно хотела ее экранизировать. Каждое слово в этой книге отзывалось во мне. И очень интересно, каким будет результат.

с тех пор, как в моей жизни появилось кино, мне очень мало интересна музыка


Не могу не задать еще один вопрос про Светлану. Есть знаменитости с большим социальным капиталом, который хотели бы использовать крупные бренды. С какими предложениями приходят к Светлане? Они соответствуют ее масштабу?


У нас рынок развит слабо. Мы изначально решили, что никогда не будем рекламировать прокладки, средства интимной гигиены, шампуни. Я против, чтобы кто-то видел подмышки в кадре или бритые ноги. Артист — это небожитель, люди должны стремиться быть на него похожими, хотеть к нему прикоснуться. И, снимаясь в рекламе, должен быть уверен в продукте. Если ты сам не ешь этот йогурт, не смей его рекламировать. У нас была рекламная кампания для интернета с брендом Schwarzkopf, Светлана реально пользуется продукцией этого бренда, why not? Мы снимались в рекламе Pepsi, это культовый бренд. Сейчас у нас идут переговоры с одним крупным интернет-магазином.


Я скорее имею в виду бренды люксового сегмента, для которых очень важна репутационная составляющая. И для артистов это тоже скорее имиджевая история — быть лицом Chanel или Cartier.


Я вам расскажу одну историю. Много лет назад, когда мой папа построил первый торговый объект «Мандарин-Плаза» в Киеве, к нему спустя какое-то время пришел бренд Chanel и сказал, что хочет купить угловой магазин, куда вели три стрелы — центральные улицы города. Отец сказал, что его недвижимость принадлежит детям и не продается. В то время Chanel исключительно покупали, не брали в аренду помещения. Они не могли понять, почему этот странный человек два года подряд отказывает бренду такого уровня. Это был прецедент. В итоге он сдал его в аренду на 50 лет. Об этом писали даже зарубежные СМИ. Нам будет приятно поработать с такими брендами, как Chanel или Balmain. Но мы же понимаем, что это имиджевая история, некоммерческая.

Но ведь среди аудитории Светланы наверняка много обеспеченных женщин.


Когда моя дочь побывала на первом концерте Светланы, она мне сказала: «Мама, я никогда не видела столько женщин с сумочками Chanel в одном ряду». У Светланы состоятельная аудитория.


Значит, есть какое-то предубеждение?


Не уверена. Просто Светлана — характерный персонаж. И далеко не каждый бренд с ней созвучен. Тут должна случиться магия, чтобы все совпало. Если ты вступаешь с кем-то в партнерские отношения — это должен быть союз не только визуальный, но и идеологический.


Светлана настолько разная, что привязывать себя к одному бренду будет сложно. Даже в рамках стратегии на год. Поэтому если это случится, то это станет событием. Как и все, что делает Лобода.

Подписывайтесь на наш канал в YouTube, будет интересно.

{"width":1200,"column_width":111,"columns_n":10,"gutter":10,"line":40}
false
767
1300
false
true
{"mode":"page","transition_type":"slide","transition_direction":"horizontal","transition_look":"belt","slides_form":{}}
{"css":".editor {font-family: tautz; font-size: 16px; font-weight: 400; line-height: 21px;}"}