Милостивый государь

ФОТО:
АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

В прокат выходит «Грация» Паоло Соррентино — драма о выдуманном итальянском президенте, который готовится покинуть пост (за эту роль актер Тони Сервилло получил приз Венецианского кинофестиваля 2025). Олег Зинцов настроился смотреть фильм о политике, но довольно быстро понял, что это последнее, о чем в связи с «Грацией» имеет смысл говорить.

Президент Республики Мариано Де Сантис перед сном выходит на крышу Квиринальского дворца и затягивается долгожданной сигаретой, единственной, которую может позволить себе за день, потому что одно легкое он уже прокурил. Глядя на Рим в лучах заката, Де Сантис вспоминает свою покойную жену Аврору, которая 40 лет назад изменила ему, и президент до сих пор гадает с кем. На столе у него — проект закона об эвтаназии и два прошения о помиловании. Оба в каком-то смысле касаются той же темы: пожилой учитель задушил жену, много лет страдавшую болезнью Альцгеймера; молодая женщина зарезала мужа-абьюзера, как утверждает, тоже из сострадания (у него был психоз). На дорогу близ Неаполя ложится утренний туман, сквозь него идет юная Аврора — так Мариано увидел ее впервые и влюбился на всю жизнь. Он хочет вернуться в это место (раз уж нельзя в это время). Его как будто мало занимает то, какое политическое наследие он оставит. Де Сантис задается вопросом: «Кому принадлежат наши дни?».

«Грация», 2026

La Grazia в переводе с итальянского — не только изящество, но и благодать, а также милость и даже буквально помилование. И все эти значения, конечно, заложены в название фильма. Именно это емкое слово, говоря о главном качестве президента, неожиданно произносит его друг и частый собеседник папа римский (который в параллельной вселенной Соррентино на этот раз предстает в образе темнокожего седобородого мудреца с дредами, лихо рассекающего на скутере). Кажется, политическая рамка вообще нужна Соррентино лишь для того, чтобы создать вокруг героя максимально разреженную атмосферу, оставив его наедине с этическими и экзистенциальными вопросами. И это разительный контраст с другими фильмами режиссера о высших (и реальных) чиновниках Итальянской Республики — премьер-министрах Джулио Андреотти («Изумительный», 2008) и Сильвио Берлускони («Лоро», 2018), которых тоже сыграл Тони Сервилло. Подобно Гоголю, задумавшему после галереи гротескных образов первого тома «Мертвых душ» вывести во втором положительных героев, Соррентино вдогонку этим двоим выпускает на экран хорошего (без иронических кавычек) человека с тем же лицом и обладающего почти такой же властью.

Предварительные итоги

Что еще, кроме высокой государственной должности, роднит этих персонажей? Разумеется, возраст. Старение — одна из главных тем, проходящих через всю фильмографию Соррентино, совсем еще не пожилого человека (сейчас ему 55). В «Великой красоте» (2013), которая до сих пор остается визиткой режиссера, герой Сервилло, светский лев Джеп Гамбарделла, пышно отмечает 65-летие. Сорок лет назад он покорил Рим дебютным (и единственным) романом, а теперь в качестве знаменитости берет интервью для глянцевых журналов — в жанре «и звезда с звездою говорит»; жизнь пуста, но на фоне пышного римского увядания все еще забавна. В «Молодости» (2015) герои Майкла Кейна и Харви Кейтеля, великий композитор-дирижер и знаменитый кинорежиссер, лелеют свои старческие тела на элитном спа-курорте, покрывая их целебной грязью и дежурно обсуждая по утрам, сколько капель мочи им удалось выдавить из уретры. У Андреотти и Берлускони тоже все более-менее в прошлом: первого мы встречаем во время судебного процесса, на котором бывшего премьера обвиняют в связях с мафией и причастности к заказным убийствам; второй пытается сделать вид, что он еще ого-го, и постоянно обещает гостям включить установленный на его вилле вулкан, но извержения, как часто бывает у пожилых мужчин, так и не происходит (сам Соррентино говорил, что «Лоро» — это «нежный взгляд на слабости старика»).

«Лоро», 2018

«Великая красота», 2013

«Молодость», 2015

В «Грации» возраст предстает в ином свете. В одном из эпизодов Де Сантис принимает президента Португалии. Когда тот с трудом выбирается из лимузина, герой Сервилло спрашивает у верного телохранителя: «Я такой же старый?». «Нет», — отвечает охранник после секундной заминки, и это правда. В следующий момент внезапный ливень сбивает с ног идущего по красной дорожке гостя (одна из редких в новом фильме сценок в духе Феллини, на которые были так щедры прежние работы Соррентино). Де Сантис еще не таков, он умеет держать осанку в любой ситуации, за глаза его называют Железобетоном. Хотя зрителю это прозвище кажется на редкость неуместным. Потому что Соррентино показывает героя не таким, как видят его окружающие. А скорее так, как он воспринимает себя сам. И в этом «внутреннем» взгляде есть удивление, знакомое тем, кто прожил достаточно долго: неужели вот этот, в зеркале — все еще я? Де Сантис не хочет быть Железобетоном, ему хочется легкости (но не такой, чтобы сдувало ветром). Он любит послушать рэп, а иногда его даже читает.

Прощай, барокко

Меняется и привычный визуальный стиль Соррентино. В «Грации» нет почти ничего кричащего, избыточного, от нее словно бы отлепили и выбросили порядком замызганный ярлычок «китч». Пышность осталась только в дворцовых интерьерах, да и те, как правило, размыты на заднем плане. Композиция кадра часто симметрична, как у Стэнли Кубрика или Ульриха Зайдля, который называет такую мизансцену tableaux (фр. — «картина», «доска»). И эта строгость иронически подчеркивает ограничения, наложенные на президента не только должностью, но и другими обстоятельствами. Например, здоровьем. Его питание и вредные привычки жестко контролирует дочь Доротея (Анна Ферцетти), помощница и надзиратель, посвятившая отцу свои лучшие годы. Де Сантис с тоской смотрит в тарелку с киноа, мечтая о пицце, которую непременно закажет, когда покинет дворец и вернется домой. Но прежде чем уйти на покой, ему предстоит принять несколько непростых решений. Они требуют ясности и концентрации, так что былая карнавальность Соррентино была бы неуместна и в этом смысле. Нельзя сказать, что в «Грации» ее вовсе нет, но теперь у режиссера с ней примерно как у его героя с курением — одна сигарета вместо целой пачки.

«Грация», 2026

«Грация», 2026

У Соррентино нет задачи представить идеал правителя. К тому же в Италии президент — должность куда менее значимая, чем премьер-министр, и это тоже снимает с фильма политическую остроту; история остается в этических координатах. Де Сантис осторожен и несомненно обладает политическим чутьем (сообщается, что он успешно пережил шесть правительственных кризисов). Но важнее то, что это сложный, тонкий, рефлексирующий герой, постоянно сверяющий собственное нравственное чувство с законами, которые досконально знает и умеет виртуозно трактовать (в прошлом президент — выдающийся юрист и судья). Де Сантис хотел бы свериться с чем-то еще, но тут есть проблема.

«Грация», 2026

И дело не только в папе, который, очевидно, никак не поможет президенту с решением по законопроекту об эвтаназии — позиция Ватикана на этот счет однозначна. Де Сантису нужен какой-то сигнал, но связь нарушена. «В последнее время, когда я молюсь, я засыпаю, меня вырубает на пару минут», — признается президент своему главному наперснику — телохранителю. Он с нетерпением ждет телемоста с первым итальянским астронавтом, но что-то снова сбоит, звука нет, космос не слышит. А у парящего в невесомости человека в мониторе, похоже, нет и картинки. В какой-то момент с его роговицы стекает слеза, плывет в направлении камеры, и Де Сантис непроизвольно тянет к ней указательный палец, как Адам на фреске Микеланджело в Сикстинской капелле. Метафора наглядней некуда.

Но когда уже кажется, что Соррентино так и оставит героя с непринятыми решениями, Де Сантис находит для них основания, и фильм оказывается историей не про старость, а про зрелость. Которая тоже может быть и печальной, и смешной, но не ложится на героя как бетонная плита.