Пальто по размеру

После видео с показа COS я четвертый день примеряю на себя чужой поступок. Хуже всего, что подходят сразу два — и того, кто ударил, и тех, кто не встал.

делаю показы и хожу на них последние лет 20. Я знаю там все: как рассаживают, кто сидит напротив, сколько секунд от финального выхода до момента, когда надо начать хлопать. Знаю запах дыма из машины, знаю, что на третьем луке уже понятно, получилось или нет, знаю это специфическое выражение лица человека, который смотрит в телефон, но на самом деле отмечает, кто пришел. Это моя рабочая обстановка на протяжении всей карьеры, и именно поэтому я не могу пройти мимо того, что случилось в воскресенье. Я слишком хорошо представляю себе это помещение.

13 сентября, показ COS в здании WSA на Нью-Йоркской неделе моды. В зале — Шерон Стоун, Мишель Уильямс, Лупита Нионго, Джон Бойега. На подиум выходят пятеро активистов PETA с плакатами «Sheep beaten and bloodied for wool. Don’t buy it» — очередной эпизод многомесячной кампании против H&M Group из-за шерсти с южноафриканской фермы.

Дальше — то, что мы все видели. Стивен Колб, президент и CEO Американского совета модельеров, вырывает плакат, валит женщину на пол, обхватывает ее ногой и зажимает ей рот и нос ладонью. Потом переходит ко второму активисту и точно так же закрывает ему лицо рукой.

Александр Перепелкин • есть тема

Протест PETA во время показа COS весна-лето 2027 на Неделе моды в Нью-Йорке, 2026

@stephsaltzman @fashionista_com

Сразу и без всяких «но»: так нельзя. Ни при каких обстоятельствах, ни к кому, ни за какие лозунги. Прижать человека собственным весом, зажав ему рот и нос, это не «сдерживание», это в лучшем случае превышение самообороны. В зале была охрана, она в этот момент уже выводила остальных четверых. Колб признал это в тот же вечер: «Я отреагировал неподобающе. Это было не мое дело. Нужно было дать службе безопасности разобраться». Он ушел в отпуск, совет CFDA отстранил его до конца разбирательства, PETA готовит заявление в полицию. Все это правильно — и все это, честно говоря, наименее интересная часть истории.

Когда Колб рванулся к активистке — никто не попытался оттащить его или увести ее. Когда он уже лежал на ней и закрывал ей лицо — никто не бросился разнимать. Показ не остановили, модели продолжали идти. Гости сидели с каменными лицами, будто на подиуме ничего не происходит. Рецензию на этот показ WWD озаглавил без тени иронии: «The Show Goes On».

Механику этого паралича я знаю изнутри. Ты в первом ряду, ты в кадре, рядом клиент, напротив двадцать камер. Любое движение будет снято и обсуждено. Не встать — это не решение, это отсутствие решения, и оно всегда безопаснее. А через восемь минут подадут финальный выход, и ты похлопаешь, потому что хлопать здесь тоже надо.

Есть и удобное объяснение из учебника — эффект свидетеля: чем больше людей вокруг, тем меньше шанс, что кто-то вмешается, ответственность размазывается по залу и исчезает. Все так. Но эффект свидетеля описывает растерянность, а на этом видео растерянности нет. На нем — привычка.

Вот что делает кадры невыносимыми. Не Колб — фон за его спиной. Человек делает на глазах у сотни профессионалов то, за что в любом другом помещении его уже оттаскивали бы втроем, — а они смотрят прямо перед собой. Индустрия, которая десять лет объясняет нам, что мода — это высказывание, ответственность и ценности, в момент, когда от нее потребовалось ровно одно движение корпуса, не сделала ни одного.

Самую точную вещь об этой истории я прочитал в телеграме Миши Барышникова, а не в профильной прессе. Смысл ее примерно такой: в скандале важно не то, что кто-то кому-то дал в лицо, и не то, что агрессивного человека предсказуемо растерзает доброе и толерантное общество, — важно, что на предмет протеста всем глубочайшим образом наплевать. Обсуждается исключительно форма подачи. И получается не конфликт, а «эстетическая экспертиза агрессии» с единственным вопросом: кому тут полагается моральная индульгенция.

Проверьте на себе. За три дня в сотнях постов, репостов и колонок вам хоть раз попалось слово «шерсть»? Кто-нибудь открыл отчет с той фермы в ЮАР? Кто-нибудь спросил, что именно PETA предъявляет H&M Group и есть ли у группы ответ? Зато мы в деталях обсудили, имел ли Колб право, была ли его вина смягчена стрессом, достаточно ли искренним было извинение и не слишком ли быстро от него отвернулась индустрия.

PETA получила то, что почти неизбежно получает любой протест, ставший вирусным, — огромное внимание. И не получила ничего из того, ради чего она якобы это делает: об овцах не говорят вообще. Это не поражение активистов, это поражение жанра. Протест перестал быть способом сообщить содержание и стал способом спровоцировать реакцию, которую потом все и обсудят.

Все это легко писать сверху вниз. Поэтому дальше — про себя.

Последние дни я провел в Венеции на биеннале. Палестинская тема
там разлита повсюду — в павильонах, в параллельной программе, в очередях — и подана чаще всего плакатно, готовой эмоциональной упаковкой, без вопросов и без второй стороны. Я ходил по залам и чувствовал, как внутри растут напряжение и раздражение.

Стоя в очереди в кафетерий Арсенала, я поймал себя на мысленном эксперименте. Допустим, женщина передо мной разворачивается и начинает предъявлять мне — лично мне, потому что у меня на шее висит звезда Давида, — обвинение в геноциде. В том, что я считаю чудовищным искажением и что для меня неотделимо от очень старого и очень знакомого способа говорить о евреях. Что бы я сделал?

Я бы ответил. Наверняка резко. Наверное, сказал бы что-то, о чем потом жалел бы неделю. А если бы она не остановилась? А если бы вокруг стояли люди и смотрели? А если бы — вот здесь мне становится по-настоящему неуютно — она сделала агрессивный шаг в мою сторону?

Я очень надеюсь, что нет. Я почти уверен, что нет. «Почти» — вот что не отпускает меня третий день.

И дело ведь не в овцах и не в Газе. Колба вывели из себя активисты PETA — тема, к которой у большинства из нас нет вообще никакого личного счета. Меня могли бы вывести плакаты в Венеции. А кого-то — и тут нет смысла отделять зерна от плевел — замечание про невыброшенный мусор или лишнюю бутылку пива за ужином. Триггеры взаимозаменяемы, механизм один и тот же, и работает он у всех одинаково быстро и приводит к одинаково неблаговидным и порой опасным последствиям.

Но все это — только половина, и, как выяснилось, не самая страшная.

Потому что я примеряю на себя не одно место с показа COS, а два.

Шансов на то, что я мог бы сделать то же, что и Колб, — почти нет. Почти. И этот микропроцент — единственная причина, по которой я вообще сел это писать: не объяснить его, а предостеречь себя. А вероятность, что я не встал бы, досидел бы до финала, похлопал и вышел обсуждать коллекцию, — почти стопроцентная.

Выбор ударить и выбор промолчать — не равновесны: за первое судят, за второе не судят никогда — потому его и выбирают каждый день. Но корень у них общий. А готовности к третьему выбору — встать, подойти, растащить — я за собой, положа руку на сердце, не чувствую.

Мне казалось, что напасть и не вмешаться — это противоположности: одно про избыток, другое про недостаток. Но корень у них может оказаться одним и тем же. Это две формы того, что человек перестал видеть в другом человеке — человека. В первом случае перед тобой не женщина, а помеха, которую надо убрать. Во втором — не женщина, которой зажимают рот, а неловкий эпизод, который лучше переждать. Ни там, ни там я не вижу человека.

Мы очень сильно озверели за последние годы. Мы привыкли к чужой боли в ленте, натренировались проматывать, научились у каждой катастрофы первым делом выяснять, чья она, и только потом — стоит ли из-за нее вставать. И в какой-то момент это перестало быть позицией и стало рефлексом. Вернее, отсутствием рефлекса: нормальная человеческая реакция на то, что рядом кого-то валят на пол, у нас просто больше не срабатывает.

Поэтому кадры из COS так задевают. Мы смотрим их не как хронику чужого срыва, а как примерочную. И каждый из нас делает то же, что я в той очереди: молча снимает с вешалки чужое пальто, прикидывает на плечи и очень надеется, что оно не по размеру. Беда в том, что пальто там два, и оба, кажется, сидят неплохо.

Стивен Колб пятнадцать лет возглавляет CFDA — организацию, вся работа которой ровно в этом и состоит: сводить за один стол дизайнеров, корпорации, профсоюзы, активистов и чиновников и добиваться, чтобы они друг друга услышали. Он буквально самый профессиональный переговорщик американской моды. В воскресенье ему хватило нескольких секунд.

Из этих нескольких секунд и следует, по-моему, единственный практический вывод. В такие секунды человек не решает — в такие секунды срабатывает то, что он решил раньше. Призывать друг друга быть добрее и терпимее бессмысленно: доброта не включается по щелчку, значит, нужна заготовка.

Выходит, что начинать надо с самого скучного — с должностных инструкций. У индустрии есть протокол на все: на рассадку, на эвакуацию, на опоздавшую звезду, на дождь. На протест протокола нет — хотя акция на подиуме не форс-мажор, а рутина, которой тридцать лет. Он должен уместиться на одной странице: акциями занимается только служба безопасности; гости не вмешиваются физически никогда; если человек оказался на полу — показ останавливают. Последнее принципиально. В воскресенье модели продолжали идти, и именно это окончательно превратило зал в зрителей: пока идет шоу, происходящее на полу — часть шоу. Написать эту страницу должен CFDA. Да, тот самый.

Дальше начинается то, чего ни один протокол не покроет, и там приходится договариваться с самим собой. Проговорить сценарий заранее, вслух, дурацкими словами: если ко мне подойдут и что-то скажут — отвечаю словами и ухожу; станет страшно — зову охрану; руки не поднимаю ни при каких обстоятельствах. И второе, из той же породы: прежде чем составить мнение о форме протеста, потратить пять минут на его содержание — открыть, что именно PETA предъявляет H&M Group, и прочитать, что отвечает компания. Я, кстати, открыл эти документы только вчера, на третий день, и мне было неловко оттого, что для этого понадобилось сесть писать колонку. Обе процедуры выглядят нелепо ровно до той минуты, когда вспоминаешь, что каждый из нас без запинки помнит, что нужно делать при пожаре, и никому не приходит в голову считать это нелепым.

И есть одна проверка, которую я теперь буду проводить каждый раз. Отреагировал бы я так же, если бы на полу лежал кто-то из «моих»? Если ответ «нет» — значит, я реагирую не на насилие, а на принадлежность. Получается, я и есть тот, кто разучился видеть перед собой человека.

Остается самое неудобное. Кто-то в том зале должен был подняться первым — именно поэтому не поднялся никто. Придется заранее решить, что первым будешь ты, а потом следовать этому решению. Другого способа починить оцепенение не придумано.

Так что, пересматривая это видео, я бы думал не о том, «какой ужасный человек» Стивен Колб, а задал бы себе три вопроса. Способен ли я напасть? Струшу ли я защитить? И как мне быть, если первые два ответа — утвердительные.