«Давай, действуй»!

ФОТО:
NATASHA LEWIN, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

Она поступала в театральный пять раз, играет в театре на немецком, которого не знает, и растит двух сыновей в эмиграции. Актриса Варвара Шмыкова рассказала в интервью The Blueprint о том, как не бояться начинать с нуля, совмещать карьеру и материнство, а главное — оставаться верной себе в любых обстоятельствах. Накануне премьеры в Каннах нового фильма Андрея Звягинцева «Минотавр» Полина Прибыткова поговорила с Варварой про работу со Звягинцевым, Серебренниковым, востребованность и слом стереотипов.

Варя, какие ощущения в преддверии каннской премьеры «Минотавра»?

Я на жестких нервах, конечно же. Вообще я очень эмоциональный человек и многое наделяю дополнительным смыслом. Взять тот же образ, в котором я буду выходить на дорожку. Я не могу себе позволить просто выйти в чем-то красивом, я, конечно же, попутно думаю про контекст, про то, что это значит для меня в 2026 году, и так далее. Для меня важна форма, мысль и высказыва-ние. Для меня эта премьера — одно из самых важных кинособытий последнего десятилетия. Во-первых, Андрей Петрович Звягинцев, возможно, мой любимый режиссер, и я, как и многие, очень ждала его возвращения. Мне кажется, это будет какое-то очень важное личное высказывание, которое на самом деле, конечно, гораздо больше, чем личное.

Я сценарий не читала. Известно, что Андрей Петрович не всем и не всегда дает читать сценарии — чтобы не перегружать героев лишней информацией, которая может повредить игре.

«Нелюбовь», 2017

Это ведь не первая твоя роль у Андрея Звягинцева.

Все так. Спустя почти десять лет круг замкнулся. Это символическая история, потому что, будучи 24-летней девочкой, я снялась у Андрея Петровича в фильме «Нелюбовь». Его тоже показывали в Каннах, а после он был номинирован на «Оскар» как лучший зарубежный фильм. Вообще встреча с Андреем Петровичем тогда перевернула мое восприятие. За неделю до кастинга я начала сходить с ума от переживаний — мозг, душа, сердце — все рассинхронизировалось. Когда пришла на пробы, первые полчаса мы просто разговаривали — про семью, про институт, про мастера, про футбол. Это было нужно, чтобы сбавить мои волнения и рассмотреть за ними человека. И вот, когда это произошло, мы начали кастинг.

Сначала я пробовалась на другую героиню, которую в итоге сыграла Марина Васильева. По роли она беременна, а я в тот момент как раз была беременна Корнеем (первый сын Шмыковой. — Прим. The Blueprint). Я подумала, что это какое-то космическое совпадение. А потом прочитала сцены и поняла, что на самом деле эта роль мне не подходит, о чем сказала Андрею Петровичу после кастинга, и он согласился, добавив, что ему было важно познакомиться. Потом он пришел к нам на студенческий спектакль «Несовременный концерт», после которого мы еще часа два сидели рядом в «Хлебе насущном» и разговаривали. И потом, буквально через месяц, меня пригласили попробоваться на помощницу координатора, которую я в итоге сыграла.

Как проходили съемки «Минотавра» и что изменилось для тебя в этом опыте за десять лет?

Кино Андрея Петровича как музыкальная симфония, там выверено все: и движение камеры, и боковые планы, и проходки, и звук, кто куда повернулся, что как сказал. Это какая-то магия кино, которая рождается из продуманности и из того, что у Андрея Петровича всегда должно сойтись множество деталей, чтобы получилась идеальная настоящая картинка, поэтому Андрей Петрович всегда делает много дублей.

Я теперь стала минимум раз в месяц ходить в оперу, и вообще считаю себя частью этого отдельного мира.

Это не единственная твоя встреча с режиссером, спустя годы.
Расскажи про свои немецкие театральные работы у Кирилла Серебренникова.

В какой-то момент Кирилл Семенович мне записал голосовое с предложением сыграть в опере. Я на тот момент не была любителем оперы, но, конечно, у меня сто процентов доверия к Кириллу. В итоге я увидела этот мир совершенно другими глазами, Кирилл Семенович открыл мне его. Во-первых, это не просто опера, а опера-спектакль. Мы вчетвером — с Никитой Еленевым, Гошей Кудренко и Мишей Поляковым — мемансы: это когда в опере у тебя есть драматическая партия без вокала.

Это безумно интересно смотреть. Я теперь стала минимум раз в месяц ходить в оперу и вообще считаю себя частью этого отдельного мира. В нем много нюансов, есть своя технология по выходу на сцену по музыкальным нотам, к примеру. Я достаточно быстро втянулась. Но самое классное — это масштаб: ты на сцене, а перед тобой огромная оркестровая яма. Когда оркестр играет «Реквием» Моцарта в финале «Дон Жуана», испытываешь катарсис каждый раз буквально. Еще мне было дано много свободы в проявлении себя, потому что Кирилл Семенович всегда работает в соавторстве с актером. Это просто мечта. Огромная сцена, невероятные партнеры, солисты оперы, рядом с которыми спирает дыхание от того, какие ноты они выдают.

«Дон Жуан», 2025. Фото: Frol Podlesnyi

«Дон Жуан», 2025. Фото: Frol Podlesnyi

В какой-то момент Август
говорит, знаете, ребята, я вот Кириллу Семеновичу уже сказал и вам говорю: «Для меня огромная честь стоять с вами на одной сцене». Я говорю:
«Август, are you crazy?»

Как вас встретил мир немецкого театра?

Очень дружелюбно. Мы все завайбили и передружились. С костюмерами, реквизиторами, механиками сцены. Каждый раз нас встречали с улыбкой. Однажды даже во время репетиции был момент, когда я вышла на сцену, а в зале были разные работники театра. Мы играли одну арию, в которой у меня есть соло. И после последнего аккорда я услышала аплодисменты от людей, которые узнали меня за последний месяц. Это было, конечно, очень круто. Здесь с операми такой прикол, что они репетируются, играются буквально пять-шесть раз и больше не повторяются. Потом, полгода спустя, происходит ревайвл, после которого уже точно конец. И от этого очень грустно.

Но если опера — временная история, то «Метель» [спектакль Кирилла Серебренникова по Владимиру Сорокину] — репертуарная. Это значит, что есть пул постоянных театральных артистов, но Кирилл Семенович, привел к ним со стороны русскоязычных исполнителей и Августа Диля. На «Метели» мы познакомились и сразу подружились с тремя офигенными немецкими коллегами. У меня было ощущение, что я с ними как будто с детства знакома — и в плане чувства юмора, и какой-то актерской этики. И они сами потом делились, что «Метель» была одним из самых крутых проектов за все их время в театре. Было ощущение, что все совпало, какая-то магия. Это было безумно интересно, но в то же время и безумно волнительно, поскольку спектакль мы играли на немецком языке.

Надо отдать должное немецким артистам, которые очень нам помогали, в том числе Августу Дилю. Не было ни насмешек, ни замечаний или косых взглядов — только поддержка и аккуратные деликатные советы. Про Августа можно вообще отдельный подкаст записать. Он оказался еще круче, чем я могла себе представить. Как-то раз, после одного репетиционного блока, мы с Филом Авдеевым и Августом пили пиво и много про что говорили — про Станиславского, Чехова, Россию, Германию, Голливуд, детей, про разные випассаны, просто про все на свете. И вот в какой-то момент Август говорит: «Знаете, ребята, я вот Кириллу Семеновичу уже сказал и вам говорю: для меня огромная честь стоять с вами на одной сцене». Я говорю: «Август, are you crazy? Это для нас счастье быть и смотреть на тебя». Я не пропускала ни одной репетиции, даже те сцены, где играют только Филипп с Августом и больше никто из остальной команды. Я смотрела из зала, как они репетируют, как разговаривают с Кириллом, как импровизируют, как пытаются пристроиться друг к другу, и в тот момент ощутила себя словно на бесплатных курсах повышения квалификации.

Я, например, очень люблю импровизацию, на русском, мне кажется, я просто королева импровизации, на немецком же поначалу мне это казалось совсем невозможным.

Каково было играть на немецком?
Не затрудняет ли это процесс энергообмена?

У меня всегда в голове есть путеводная звезда, Филипп Авдеев. Человек, который без знания немецкого выпустил уже пять, если не больше, спектаклей на нем. Я не понимаю, как он это делает, — настолько живо и естественно получается. Он мой ориентир в этом начинании. В начале из-за незнания языка и его тонкостей было очень сложно, особенно ухватить мелодику. Занимаясь с репетитором, я плакала, страдала, умирала. Мне казалось, что ничего не получится и я просто опозорюсь. Потом наступил момент выхода на сцену с выученным текстом. Шаг за шагом, репетиция за репетицией, от постоянного проговаривания и муштры он вдруг начал «ложиться» и в один прекрасный день зазвучал естественно.

Помню, как до премьеры «Метели» на Зальцбургском фестивале мы отдыхали в Турции, и я каждый день ходила утром в бассейн, где плавала кругами, пока не проговаривала текст роли целиком. Сейчас, когда после спектакля ко мне подходят немецкоговорящие зрители, чтобы поделиться своими впечатлениями, они удивляются, что я не говорю по-немецки. Я, например, очень люблю импровизацию, на русском, мне кажется, я просто королева импровизации, на немецком же поначалу мне это казалось совсем невозможным, но тот факт, что мы находимся в немецкоговорящей среде, способствует правильному интонированию. Теперь все алес гуд. Вот она, сила театра.

«Метель», 2025. Фото: Vahid Amanpour

А кто в основном ходит на спектакль? 

Есть большая часть русскоговорящей аудитории, но он пользуется популярностью и у немцев. Недавно выложили билеты на сентябрьскую постановку, и они разлетелись меньше чем за сутки. Наш спектакль попал в десятку лучших спектаклей Германии 2025 года (по результатам опроса на сайте, посвященном театральной критике, nachtkritik.de. — Прим. The Blueprint), и от этого чувствуешь себя окрыленной. Я, наверное, никогда не участвовала в чем-то настолько же крутом, как «Метель». Это спектакль, который просто необходимо увидеть, — какая там музыка, сценография, триумф Филиппа Авдеева, который по-настоящему умирает на сцене. Филипп вообще мой любимый артист с двенадцати лет.

И несмотря на то что в Дюссельдорфском драматическом театре сменился художественный руководитель, а в Германии так устроено, что вместе с заменой худрука меняется все — от репертуара до имиджей афиш, постановку оставили и продлили еще на год. Это победа.

Примерно год назад у меня случилось осознание, что проявить себя в полной мере как актриса я пока что могу, играя на родном языке. Это, с одной стороны, грустно, но с другой — важно, что «пока» я воспри-нимаю как точку роста.

Перед тем, как нам созвониться, ты была на озвучании фильма. Как оно прошло? 

Да, я сегодня с самого утра озвучивала фильм, который сейчас находится на финальной стадии подготовки. Я сыграла там в главной роли. Это очень важный для меня проект, и теперь, когда кино почти готово, трепетно видеть кадры, которые мы сняли в сентябре прошлого года, — получается очень красиво и интересно.

Картина называется «Матрешки». Она про семью, состоящую из четырех женщин, своего рода «дочки-матери». Вообще, этот фильм для меня подарок судьбы. Примерно год назад у меня случилось осознание, что проявить себя в полной мере как актриса я пока что могу, играя на родном языке. Это, с одной стороны, грустно, но с другой — важно, что «пока» я воспринимаю как точку роста. В этот момент на меня вышла режиссер Алина Иклымова, предложив сняться в своем дипломном фильме, шестьдесят процентов реплик в котором герои произносят по-русски. Сама Алина тоже русская, но давно живет и учится в Германии.

Помимо того что это просто замечательный сценарий, он еще как будто про меня лично. Мою маму в фильме играет звезда советского экрана Янина Лисовская, известная зрителям по роли Людки в картине «Любовь и голуби». Она действительно очень похожа на мою родную маму.

По сюжету моя героиня уезжает в Германию, где пытается легализоваться, потом приезжает с маленькой дочкой к маме, с которой у нее непростые отношения, — все это, за исключением некоторых нюансов, мне знакомо. На протяжении месяца во время съемок я говорила исключительно на русском и английском, поэтому на нашей «шапке», вечеринке по случаю завершения съемок, я настолько была преисполнена благодарностью к авторам, что зачитала им речь на немецком, несмотря на то что не говорю на нем.

«Чики», 2020

Известно ли уже что-то про дальнейшую судьбу фильма? 

Фильм сделан в копродукции с большим немецким продакшеном «Живаго фильм». Мы уже знаем, что показы пройдут в авторских кинотеатрах и на трех немецких телеканалах, причем на русском языке с субтитрами, что вполне серьезный стейтмент, поскольку тут, в Германии, любят дублировать кино. В следующем году он будет подаваться на фестивали А-класса. Уже через месяц фильм отправится на Трайбеку, в программу work in progress.

Сегодня, на волне восторженных эмоций, я переписывалась с Эдиком [Эдуардом] Оганесяном, режиссером сериала «Чики». Мы поддерживаем теплые отношения. Раз в месяц я стабильно пишу ему слова благодарности за то, что «Чики» когда-то случились с нами, поскольку помимо классного сериала по итогу на проекте был выстроен идеальный рабочий процесс — атмосфера, отношения между актерами, люди в съемочной команде, находящиеся на одной волне. То же самое я ощутила на «Матрешках», и это особенно здорово, потому что практически вся команда состояла из немцев, студентов, которые смогли проникнуться историей, несмотря на то что она про русскую семью. Значит, история работает как универсальная — про каждого вне зависимости от нации.

«Матрешки». Фото: Tobias Kopp

Я очень долго ждала такого проекта, и, видимо, он тоже ждал меня. С ним я словно начала с чистого листа.

Звучит одновременно как терапевтичная и в то же время важная история в контексте интеграции в немецкую культуру и рынок.

Абсолютно. Я практически ничего не играла. И все, что можно было «проговорить» и «проработать» в плане семейных отношений, я проработала. Мне даже кажется, что эта роль на долгое время останется моей любимой. Я очень долго ждала такого проекта, и, видимо, он тоже ждал меня. С ним я словно начала с чистого листа. Алина, режиссер, изначально не рассматривала меня, не знала, что я живу в Берлине и вообще меня не знала. Если в театральной среде здесь меня уже немного узнают, то в немецкой киноиндустрии я никому не известна. Продюсеры поначалу были по-немецки холодны, но в процессе, уже после первых просмотров отснятого материала, стали меняться, иначе общаться со мной, писать комплиментарные по отношению к моей игре письма. В итоге немецкая сторона осталась очень довольна результатом.

Насколько изменилась твоя жизнь с переездом и как, спустя четыре года, ты себя ощущаешь? Стало ли спокойней? Появилось ли больше пространства для творческих поисков?

Каждый новый год после переезда отличается от предыдущего. Первый этап, конечно, был самый турбулентный — новая страна, новый язык, куча документов, всей этой бумажной волокиты, с которой я прежде никогда не сталкивалась. Этим всегда в моей жизни занимался кто-то другой, а с переездом нам пришлось самим отвечать за все аспекты нашей жизни. Вход в эту реальность и переход на новые правила жизни был сложным, но со временем пришло понимание, как все устроено. Сейчас для меня абсолютно естественна бытовая среда, где все рано закрывается и не работает по воскресеньям. Сейчас я ощущаю, что меня принимает и город, и это пространство.

Пришло ли что-то вместе с этим ощущением полной ответственности за свою жизнь?

Жизнь стала намного насыщеннее. Я даже в какой-то момент ощутила московский ритм мегаполиса и немножко испугалась, потому что забыла, как это. Фильмы, театр, друзья, события, поездки — я сейчас словно в эпицентре событий. Как будто бы мы только сейчас начали жить. Звучит пафосно, но я имею в виду, что за все отвечаем только мы сами, наша маленькая семья — мой муж и двое моих сыновей. Это абсолютно новый уровень ответственности. Выход из зоны комфорта открыл новые двери. Я чувствую, как Вселенная резонирует со мной и как, порой даже через стресс и слезы, все складывается идеально — и в профессиональном, и в личном плане. В прошлом году был момент, когда у меня шли подряд четыре кинопроекта и премьера спектакля. Когда только поступали новые предложения, я очень хотела, но не понимала, как успеть все, и в итоге все сложилось тютелька в тютельку — заканчивались одни съемки, а на следующий день я вылетала на другие. Это и везение, и как будто пас от Вселенной: «Давай, действуй».

Фото: Masha Kushnir

Поделись, как параллельно этому насыщенному рабочему графику ты справляешься с ролью матери и жены?

Сочетание материнства с карьерой, конечно, моя ахиллесова пята. Понятно, что и там, и там важно постоянное присутствие. Иногда я не справляюсь с ролью хранительницы домашнего очага. В целом я не та мама, которая ждет дома, готовит. По поведению я больше похожа на отца, который приезжает и устраивает детям праздник: мы шутим, веселимся, ходим куда-то. При этом мне, конечно, важно сохранять с сыновьями честный и открытый диалог и свой стиль общения. У Луки сейчас кризис трех лет. Корнею девять, и это препубертат. Мы с ним все обсуждаем — и училок, и немецкий язык, в целом разговор у нас вышел на новый уровень доверия.

Был очень тяжелый, без преувеличений, момент, когда из-за череды съемок меня не было в Берлине два с половиной месяца. Каждое утро я звонила Корнею, он просыпался, завтракал, шел в школу. Параллельно происходил очень важный период адаптации в детском саду у Луки. В этот непростой период с ним рядом был Даня [Даниил Радлов — муж Варвары]. Есть моменты, которые я упускаю, что безумно обидно, но значит, так надо, значит в чем-то другом я буду ближе к ним и чему-то другому научу. Я стараюсь по возможности меньше себя корить и делать, все, что в моих силах, в плане присутствия в их жизни. В целом благодаря большей востребованности я стала ответственней взвешивать свое участие в нрвых проектах. Сейчас, выбирая месяц с детьми или без них, я выберу месяц с ними.

Считается, что нужно выбирать — либо ты хорошая мама и жена, либо востребованная актриса. Я же уве-рена, что возможно это соединить и настаиваю на этом.

Меня еще с институтских времен волновал момент соединения материнства и актерской карьеры. Считается, что нужно выбирать — либо ты хорошая мама и жена, либо востребованная актриса. Я же уверена, что возможно это соединить, и настаиваю на этом. Конечно, это очень непросто, но по факту все получается — растут два счастливых ребенка.

На наши с Даней отношения, которые длятся всего лишь пять лет, выпало уже все, что можно было — общий ребенок, война, эмиграция. Мой муж, как атлант, держит на себе и семью, и наше психологическое состояние, и мою карьеру — Даня стал моим агентом и работает как самый лучший профессионал в мире, например, фильм, на котором он был моим агентом, едет в Канны. Притом что это первый его опыт. Помимо всего перечисленного мы еще и делаем совместный спектакль.

«Клуб разбитых сердец». Фото: Maria Troyanker

Что это за спектакль?

Он называется «Клуб разбитых сердец», с него начался мой театральный опыт за границей. Зимой 2023 года у нас с друзьями возникла идея сделать спектакль к 14 февраля. Мы сочинили его буквально за месяц в зуме. Потом поняли, что вырисовывается важная история, больше даже про нас самих — не про актеров, а просто про людей. Мы отыграли первый спектакль, и я поняла, что зрители живо реагируют, что его нужно сохранить и доработать. Тогда мы решили гастролировать с ним. В этот момент Даня стал нашим менеджером.

Я отчетливо запомнила свои ощущения, когда после пандемии мы наконец полгода спустя вышли первый раз на сцену. Все это время я сходила с ума без театра. И вот, дорвавшись до сцены, испытала странные ощущения от того, что зрители сидят в зале, а мы ходим по сцене в каких-то костюмах. Эта дистанция показалась нелогичной что ли. Тогда я подумала, что пора заняться другим театром, сокращающим дистанцию между актером и зрителем, позволяющим второму принимать непосредственное участие в спектаклях. Так и получилось с «Клубом разбитых сердец».

«Клуб разбитых сердец». Фото: Maria Troyanker

Это не классический по форме спектакль. Структурно он состоит из разных частей: кроме того, что в нем есть как современная, так и классическая поэзия и проза, в нем, конечно, очень много меня лично, моего партнера [Никита Еленев], много человеческого. Мы делимся личными проблемами, переживаниями, местами импровизируем. Многое в том, как он складывается, зависит от зрителя. Спектакль, сыгранный в Амстердаме, отличается от парижского или берлинского спектакля, спектакль в Ереване не похож на спектакль в Тбилиси, потому что везде разные люди, разный жизненный контекст, свои локальные проблемы и приколы. При этом видно, как русскоязычный зритель во всех этих городах соскучился по диалогу.

Зрители мне пишут, что самые классные спектакли, которые мы играем, оставляют такое ощущение, будто вы с друзьями не общались миллион лет и наконец встретились, просидев на кухне до пяти утра за разговорами. В начале я всегда даю понять зрителям, что будет по-другому, нежели в обычном театре, что они сами могут в какой-то момент оказаться на сцене, что может произойти нечто неожиданное, поскольку, как мы поняли, в этой жизни ни к чему нельзя быть готовым до конца. И мне очень радостно, что зрители идут с нами и проживают этот опыт, и по итогу — слезы, счастье, радость, объятия. Своего рода сеанс групповой психотерапии.

Звучит как спектакль с элементами стендапа.

Да, я так его так для себя и определяю — театральный стендап. Это непростая, но честная форма. Мне кажется, это самое важное сейчас. Я наблюдаю за стендапом, хожу на выступления друзей-комиков, вижу, как от года в год меняются они, меняются проблемы. И вот последний стендап, который я видела, Саши Незлобина, называется I’m fine. Я и сама сейчас нахожусь в этой вот точке I’m fine. По стендап-комикам и их темам вообще очень легко прослеживать коллективный уровень стресса. Они как ретранслятор. Вот и мне хотелось приблизиться к этой форме, не прикрываясь литературными героями и передавая зрителям пасы в зал.

Какие темы вы обсуждаете?

Ну конечно же любовь.

Все начинается с любви...

Именно это стихотворение я в какой-то момент читаю. За основу мы взяли тему любви, не просто любовь партнерскую, но и детско-родительскую и прочие возможные ее формы. Мы разбираем любовь на части, как в свот-анализе: плюсы, минусы. И от этого отстраненного анализа приходим к самому чувству и тому, что нет ничего лучше, что оно спасет мир, и all you need is love.

Возвращаясь к теме стереотипов. Тебе всегда была свойственна роль разрушительницы – взять, к примеру, твою историю про поступление.

Ты знаешь, всегда, в моменты, требующие от меня собранности, я мысленно возвращаюсь к этой истории с поступлением в театральный с пятой попытки. Это стало моей заглавной темой и говорит не столько обо мне как об актрисе, сколько про характер — вижу цель, не вижу препятствий. В этом есть что-то от детского духа противоречия — стоит услышать «это невозможно», как во мне включается желание доказывать обратное. Я словно провоцирую себя на то, чтобы делать по-своему, идти против правил, которые диктуют глянцевые журналы или институты семьи, чтобы доказывать себе и демонстрировать другим на своем примере — не обязательно следовать традиционной схеме. И в футбол с парнями можно гонять, и в театральный с пятого раза поступить в самую любимую мастерскую к Виктору Рыжакову, или что можно уехать в другую страну и начать с нуля играть на сцене на другом языке, либо самостоятельно делать спектакль — я просто верю, что все возможно. Безусловно существуют преграды и границы, но если ты взялся за что-то, надо идти до конца.

А как складываются сейчас твои отношения с телом? 

Я актриса, и тело — мой основной инструмент. В какой-то момент мне начали приходить пробы только на крупных девушек. Объективно оценивая себя со стороны, я не была с этим согласна. Да, я не стандарт, но и не готова идти на поводу у тех, кто мыслит узко и коммерчески.

После рождения Корнея мое тело впервые сильно изменилось. Первая беременность была замечательная, я чувствовала себя просто богиней. В тот момент я поняла, что это, наверное, самое ценное ощущение — любви к себе, своему телу, его погрешностям, складкам, потому что мое тело — это тело настоящего человека, живой женщины, которая вынашивает, рожает. Конечно, оно меняется, но в моих же силах взять и поменяться в ту сторону, в которой мне будет комфортно. И после первых родов я стала пристальнее на себя смотреть со стороны и обращать внимание на телесный комфорт. В том теле, в котором я сейчас, мне очень комфортно. Я легкая на подъем, мне не тяжело дышать, бегать с детьми, играть в футбол.

В Берлине есть общественная баня Вабали. Я просто обожаю это место, потому что там можно наблюдать панораму разных тел. Я смотрю на них и понимаю, что каждое из них прекрасно, оно такое, каким его создал Бог. Мне кажется, каждый сам должен определять свою зону телесного комфорта. Мое тело — мое дело.

Ведешь ли ты какую-то публичную активность, связанную с этой темой?

Не так давно я подумала, что было бы интересно проводить мастер-классы, не актерские, а телесно-ориентированные, для всех желающих. Мы с другом запустили мастер-класс, который называется «Неправильные танцы». Я сначала боялась, потому что никогда прежде не сталкивалась с этой ролью, но, оказавшись в ней, я поняла, что мне это очень органично — делиться опытом, за которым люди приходят. Приходят за контактом, совершить обмен впечатлениями, взглядами. Я рада положительно влиять на людей и получать при этом позитивный фидбэк.

Ты рассказала, что «Матрешек» покажут по немецкому телевидению на русском языке. Это действительно любопытный кейс. На твой взгляд, изменилось ли восприятие русской культуры в Европе и как ты оцениваешь свое отношение?

Мне не кажется, что я переосмыслила что-то. Я скорее укрепилась в том, что русская культура, а я считаю себя ее представителем, не умерла вне России, а, наоборот, продолжает жить и пользоваться успехом. Наверное, мое отношение к языку стало более трепетным что ли. Возможно, это произошло на фоне наблюдения за нашими детьми — Корней говорит уже на трех языках, а Лукоша ходит в немецко-английский сад. В непростые моменты, когда я вдруг оказываюсь в дофаминовой яме, то смотрю на детей, на те возможности, которые у них есть, и понимаю, что только ради этого я готова идти дальше, падать, вставать, но главное — продолжать.

В одном интервью ты сказала, что при всех новых вводных ты остаешься русской актрисой. Что ты сама вкладываешь в это определение?

Вообще это просто факт. Факт, связанный с моим местом рождения, моим становлением, с тем, на каком языке я говорю и думаю. Это просто данность.

Семья и дом — один из ключевых актуальных образов в мировой культуре сегодня. Стоит хотя бы обратить внимание на то, какие фильмы берут награды на ключевых фестивалях, какие снимаются (и «Матрешки» не исключение). Что этот образ значит для тебя? Трансформировалось ли как-то его восприятие? 

Для меня ответ на этот вопрос однозначный. Дом — это семья. У нас в квартире на стене висит плакат, на котором по-немецки написано «Дом там, где ты». Это моя вера, так оно и есть.