Птицы высокого штиля

ФОТО:
LEGION-MEDIA, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

Уже 17 апреля в Доме творчества Переделкино пройдет Reading Camp 7.0 с темой «Проснись и пой!». На литературном уикенде можно будет послушать лекции о природе, поучаствовать в философских дискуссиях и совместном пении, обсудить тексты Джонатана Франзена, Виталия Бианки и Ричарда Пауэрса. Кроме того, главный редактор libra и бердвотчер Александр Филиппов-Чехов расскажет о местных птицах и их литературных образах — увлекшись темой, Иван Чекалов сдул пыль с бинокля и внимательно рассмотрел самых интересных пернатых русской литературы.

Эдуард Мане, Экслибрис «Ворона» Эдгара По, 1875

Ворон вылетает из Ковчега. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в. (фрагмент)

Ворон

«По прошествии сорока дней Ной открыл сделанное им окно ковчега и выпустил ворона, [чтобы видеть, убыла ли вода с земли,] который, вылетев, отлетал и прилетал, пока осушилась земля от воды» — так мы знакомимся с вороном в синодальном переводе Библии. Черная птица чем-то не угодила Ною — и он тут же выпустил голубя. Как пишет историк литературы Александр Долинин, «дело в том, что древнееврейская фраза о вороне, выпущенном Ноем из ковчега, представляет собой темное место, которое по-разному интерпретировалось переводчиками. В греческой, латинской и сирийской версиях сказано, что ворон, улетев прочь, не возвратился к ковчегу. Исчезновение ворона многие комментаторы объясняют тем, что птица стала питаться трупами погибших во время потопа и больше не нуждалась в ковчеге».

Джон Нил, Иллюстрация к «Ворону» Эдгара По, 1910

Гюстав Доре, Иллюстрация к «Ворону» Эдгара По, 1884

Гюстав Доре, Иллюстрация к «Ворону» Эдгара По, 1884

Долинин приводит это рассуждение в своей книге о пушкинском «Путешествии в Арзрум», где поэт называет ворона «символом казни». Именно так, метафорой злого рока, ворон выступает в романтической поэзии — причем на самых разных языках. Сравните, например, «Светлану» Жуковского и написанного 35 лет спустя «Ворона» Эдгара Аллана По: «Вдруг метелица кругом; // Снег валит клоками; // Черный вран, свистя крылом, // Вьется над санями; // Ворон каркает: печаль!» и «”Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, — // Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда, // Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?” // Молвил Ворон: “Никогда”» (перевод Константина Бальмонта).

При этом образ ворона связан не только с библейским сюжетом, но и, например, со средневековой мифологией — мудрые птицы верховного бога Одина Хугин и Мунин олицетворяют мысль и память соответственно. Позднее к семантическому ореолу добавятся еще и «черные воронки»… Несметное количество культурных ассоциаций породят в модернистской литературе парадоксальные образы: в «Петербурге» Андрея Белого появляется «дико воющий и в небо вороной стреляющий сад», а у Осипа Мандельштама символический шлейф ворона сдается под грозным натиском зимы: «Перед всем безлесным кругом // Даже ворон оробел». Впрочем, сложность сложностью, а самым народным произведением о воронах остается романс «Черный ворон» на основе стихотворения 1831 года унтер-офицера Николая Веревкина: «Черный ворон, черный ворон, // Что ж ты вьешься надо мной?».

Йоханнес Гертс, «Один», 1901

Два ворона на плечах Одина: Хугин и Мунин, XVIII век

Соловей

Помните сцену из фильма «Курьер», в которой Иван Мирошников, безнадежно фальшивя, поет перед Катей и ее родителями романс Александра Алябьева «Соловей»? Так вот, строчки «Соловей мой, соловей, // Голосистый соловей! // Ты куда, куда летишь, // Где всю ночку пропоешь?» принадлежат поэту пушкинского круга Антону Дельвигу. В первой половине XIX века, да и позже, соловей безошибочно узнавался как метафора поэзии вообще и Поэта (с большой буквы) в частности. Так было и у самого Пушкина («…во мгле ночей, // Поет над розою восточный соловей»), и, скажем, у Ивана Андреевича Крылова в басне «Осел и Соловей», где глупый Осел советует Соловью поучиться пению у Петуха. В мультфильме Андрея Хржановского «В мире басен» по мотивам этой и еще двух басен Крылова Соловей напрямую ассоциируется с Пушкиным.

«Курьер», 1986
Мосфильм/Legion-Media

Басня Крылова «Осел и Соловей», Открытка, 1969

Александр Алябьев, «Соловей». Общедоступная Музыкальная Библиотека

Несколько позднее в истории отечественной поэзии соловей вобрал в себя и восточные традиции — у Афанасия Фета в стихотворении 1847 года «Соловей и роза» поэт, подражая персидским писателям, концентрируется на любви птицы к цветку; тут тоже, как у Крылова и Пушкина, Соловей оказывается авторским альтер эго. Он клянется в верности «чистому искусству», любви, поэзии, etc., etc.

Образ соловья, устойчиво ассоциируемый с поэтическим началом, менялся в зависимости от положения поэзии в обществе: в эпоху Серебряного века у Марины Цветаевой, например, он звучит болезненно («Сколько в горле струн — все сорву до тла! // Соловьиное горло свое сберечь»), а в послевоенную эпоху — уже иронически, как в чудесном стихотворении Виктора Сосноры: «Маленький мой огонек не поднимался столбом. // Я ведро вскипятил. Сел, как соловей. // Эрос не рос».

Афанасий Фет, «Соловей и роза». Фолио

Петух

Задолго до пушкинской «Сказки о золотом петушке» и «Черной курицы» Антония Погорельского опальный протопоп Аввакум, сосланный в Сибирь за сопротивление церковной реформе, не может нарадоваться на свою «черненьку курочку»: «И нынеча мне жаль курочки той, как на разум приидет. Ни курочка, ни што чюдо была: во весь год по два яичка на день давала; сто рублев при ней плюново дело, железо! А та птичка одушевленна, божие творение, нас кормила, а сама с нами кашку сосновую из котла тут же клевала, или и рыбки прилучится, и рыбку клевала». Аввакуму, отражающему языком Нового времени средневековое сознание, одинаково важны петух библейский и фольклорный. Петух — птица, символизирующая границу дня и ночи, — очень важен для народного искусства, поскольку разгоняет нечистую силу. Красный петух, знак пожара, имеет к Аввакуму и непосредственное отношение — ведь в конце концов своенравного священника сожгли. Не меньшее значение птица имеет в христианской традиции, где под петушиный крик апостол Петр трижды отрекся от Христа.

Иван Билибин, «Загадки», 1909-1910

Иван Билибин, «Сказка о золотом петушке», 1907
→

Антоний Погорельский, «Чёрная курица, или Подземные жители».
АСТ

Пограничное значение петуха осмыслил в «Сказке о золотом петушке» Пушкин, где птица, подаренная царю Дадону, сначала возвещает его о близости врагов, а затем убивает неблагодарного венценосца. Еще раньше похожий трюк провернул Антоний Погорельский. В его «Черной курице, или Подземных жителях» фигурирует не петух, а хохлатая курица Чернушка, оказавшаяся главным министром подземного царства. Смена пола снижает образ эсхатологической птицы, «одомашнивает» его.

Петух, как символ дома, русской деревни, появляется у главного ее певца — Сергея Есенина: «С отягченными веками // Я смотрю и смотрю на луну. // Вот опять петухи кукарекнули // В обосененную тишину». Как символ границы — у главного певца чертовщины Николая Гоголя: «Труп опять поднялся из него, синий, позеленевший. Но в то время послышался отдаленный крик петуха. Труп опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою». А на стыке существует Даниил Хармс, его «Лиса и Петух»: «Лиса поймала петуха // И посадила в клетку. // — Я откормлю вас, // Ха-ха-ха! // И съем вас // Как конфетку».

Иван Билибин, «Сказка о золотом петушке», 1907

Даниил Хармс, «Лиса и Петух», 1941
Аукционный дом «Литфонд»
↓

Кукушка

Литературная кукушка может быть очень разной — это и птица, отсчитывающая годы, и символ трагического материнства, и образ лести. С одной стороны, «Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку», как писал Крылов, с другой — где-то бродит несчастный бездомный старик Кукушка из одноименного рассказа Бунина. Наконец, есть один из главных хитов группы «Кино».

Пожалуй, главная литературная ассоциация, связанная с кукушкой, — это течение времени. Бунинская «Кукушка» рисует образ нищего, устроившегося охранять барский лес — и постепенно слившегося с лесом, с его одиноким «кукованием». Похожим образом кукушка отсчитывает (одинокие) годы у отечественных «природоописателей»: Пришвина и Паустовского, да и деревенская проза вроде текстов Виктора Астафьева явно наследует той же линии.

Басни Крылова «Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку». Открытка, 1956

Виктор Цой

Иван Бунин, «Кукушка»

А еще кукушка подбрасывает яйца в гнезда других птиц — и оттого служит идеальной метафорой сиротства, трагического материнства. Метафора может оказаться предчувствующей, как в стихотворении Анны Ахматовой 1919 года, написанном, когда ее сыну Льву Гумилеву (впоследствии проведшему в ссылках и лагерях 14-15 лет) было всего семь: «Я спросила у кукушки, // Сколько лет я проживу… // Сосен дрогнули верхушки. // Желтый луч упал в траву». Или абстрактной, направленной на сиротливую землю, как в стихотворении Николая Рубцова «Над рекой»: «Жалобно в лесу кричит кукушка // О любви, о скорби неизбежной…». А может быть тем и другим одновременно — как в «очень личной» (по выражению Юрия Каспаряна) песне Виктора Цоя «Кукушка»: «Песен еще ненаписанных, сколько? // Скажи, кукушка, пропой. // В городе мне жить или на выселках, // Камнем лежать или гореть звездой?».

Амедео Модильяни, «Портрет Анны Ахматовой», 1911

Чайка

«Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой).
Вы одни здесь?

Нина. Одна.

Треплев кладет у ее ног чайку.

Что это значит?

Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя».

Это — сцена из второго действия чеховской «Чайки», великой пьесы о несбывшемся и несвободе, всего с отрицательной приставкой не-. Треплев — неудавшийся драматург — убивает чайку, с которой Нина Заречная — неудавшаяся актриса — себя отождествляет. Комедия оказалась настолько влиятельной, что чайка стала символом не только Московского Художественного театра, но и российской словесности как таковой.

Антон Чехов, «Чайка»
ЭКСМО

Московский Художественный театр
фото: Александра Торгушникова

Если вынести Чехова за скобки, чайка всегда была и будет образом далекой мечты. У Александра Грина в «Алых парусах» речь Грэя, мечтающего о путешествиях, сравнивается с «ударом чайки в струю за трепетным серебром рыб». Точки на морском горизонте встречаются и у Блока («В стоне чайки — белоснежный зов»), и у Горького («Чайки стонут перед бурей»). Особенно много их у Иосифа Бродского — поэт слышит крики птиц в Ленинграде, Дублине и каком-то особом, специфическом именно для него пространстве, где рухнувшие империи сливаются с ностальгией по мировой культуре: «Чайка когтит горизонт, пока он не затвердел. // После восьми набережная пуста. // Синева вторгается в тот предел, // за которым вспыхивает звезда».

Максим Горький, «Песня о буревестнике»
НЭБ

Иосиф Бродский, «Бог сохраняет все»

Лебедь

Самая декадентская птица в подборке — прекрасный лебедь, символ утонченности и изысканности, воплощенный в целой плеяде текстов Серебряного века. «Не прислал ли лебедя за мною, // Или лодку, или черный плот?» — вопрошает Анна Ахматова одновременно у любви и у смерти; «Заводь спит. Молчит вода зеркальная. // Только там, где дремлют камыши, // Чья-то песня слышится, печальная, // Как последний вздох души. // Это плачет лебедь умирающий, // Он с своим прошедшим говорит», — будто бы вторит ей Константин Бальмонт.

В упомянутом стихотворении Ахматовой говорится о шестнадцатом годе (текст написан двадцать лет спустя) — в том же 1916-м Блок переводит стихотворение финского поэта Йохана Рунеберга «Лебедь», в котором гордая птица поет обо всей вселенной: «…о том, как север мил, // Как даль небес ясна, // Как день об отдыхе забыл, // Всю ночь не зная сна». Лебединая песня по утраченной гармонии, идеальный символ fin de siècle остался таковым и спустя много лет — у Бахыта Кенжеева в посвящении Веничке Ерофееву читаем: «Нагрешили мы, накуролесили, // хоть стреляйся, хоть локти грызи. // Что ж ты плачешь, оплот мракобесия, // лебединые крылья в грязи?». В другом месте поэт добавляет к ассоциативному ряду народную сказку «Гуси-лебеди» и вновь возвращается к рунеберго-блоковской космогонии: «А в мечети? Ах, лебеди-гуси. // Там Аллах в белоснежном бурнусе // Держит гирю в руке и тетрадь».

«Гуси-лебеди»
 Издательство «Мелик-Пашаев»

«Гуси-лебеди»
 Издательство «Мелик-Пашаев»

↓

Журавль

Журавль в российской традиции однозначно ассоциируется с памятью, в первую очередь — памятью о войне. В 1948 году Николай Заболоцкий пишет: «Два крыла, как два огромных горя, // Обняли холодную волну, // И, рыданью горестному вторя, // Журавли рванулись в вышину». Горе, уход — двадцать лет спустя все это воплотится в знаменитом стихотворении Расула Гамзатова «Журавли», позднее превратившемся в песню: «Мне кажется порою, что солдаты, // С кровавых не пришедшие полей, // Не в землю эту полегли когда-то, // А превратились в белых журавлей».

Повлияла и фронтовая лирика, и пословица «Лучше синица в руках, чем журавль в небе», имплицитно утверждающая, что журавль — это нечто недостижимое. И, разумеется, фильм Михаила Калатозова «Летят журавли» по мотивам пьесы Виктора Розова «Вечно живые» — образ летящего над Москвой журавлиного клина прочно отпечатался в отечественной поэтической традиции. Со временем журавль оказался символом войны вообще, как в поздней поэме Евгения Евтушенко «Мама и нейтронная бомба»: «Папа, // я, как японская девочка, // сделаю из стихов Исикавы Такубоку, // а еще из писем, // которые Груша носила // из палатки в палатку, // а еще из учебника геометрии // “Гурвиц — Гангнус” — // бумажного журавля, // летящего грудью на бомбы».

Евгения Евтушенко, «Мама и нейтронная бомба»

Расула Гамзатов, «Журавли»

«Летят журавли», 1957
→