Джон Фаулз
и что с нами не так

ФОТО:
GETTY IMAGES, АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

31 марта исполняется сто лет Джону Фаулзу — самому мизантропичному из писателей ХХ века и самому «русскому» из британских постмодернистов. Именно в его текстах российские читатели обнаружили, что искренняя ненависть ко всему миру может сочетаться с завораживающей красотой литературы; что, даже не испытывая тени сочувствия к своим героям, можно их принимать и даже любить; что гораздо легче принять собственное несовершенство, когда автор оказывается несовершеннее нас всех. В феномене успеха текстов юбиляра в России разбиралась Лиза Биргер.

«Невыносимый человек, который писал великие книги»

Писателя Джона Фаулза и при жизни сложно было назвать симпатичным человеком. Но он постарался, чтобы это мнение только укрепилось после его смерти, распорядившись о публикации дневников, которые вел всю жизнь. Первый том грандиозного по объему и влиянию издания (записи за 1949–1965 гг.) вышел в 2003 году, второй (1966–1990) — посмертно, в 2006-м (Фаулз умер 5 ноября 2005-го. — Прим. The Blueprint). Это семьсот с лишним страниц насмешек, ядовитых замечаний и патриархальных максим. В них писатель чудовищно отзывался о женщинах («Женщина — это биологическая ловушка. Она создана, чтобы удерживать мужчину в плену быта, в то время как он стремится к абстрактной истине»), мусульманах, евреях и — пожалуй, без всякой неожиданности — о себе самом. В 1955 году, двадцати девяти лет от роду, он записал: «Я никогда не мог возненавидеть себя. Я себя не одобряю, но неизменно нахожу себя интересным». Рецензент The Guardian, оценивая дневники, оценил и самого Фаулза: «Невыносимый человек, который писал великие книги». Кажется, что нас вынуждают выбирать: или осудить Фаулза за мерзкий характер, или полюбить за великолепную литературу. На деле — именно в его случае одно неотделимо от другого.

Джон Фаулз, 1985

Остров расходящихся тропок

Он родился 31 марта 1926 года в британском Эссексе, в семье торговцев. Комфортную атмосферу довоенного пригорода Фаулз позже описывал как «удушающе конформистскую», от которой он всю жизнь пытался бежать. Единственной настоящей радостью для него была ловля гусениц на болотах в устье Темзы вместе с дядей. В 12 лет он опубликовал первую статью — о школьной энтомологии в школьном же журнале.

В 13 лет его отправили в престижный пансион Бедфорд, где он пережил буллинг и был отчислен за неуспеваемость, а два года спустя триумфально вернулся: был назначен старшим учеником, отвечал за дисциплину 500 мальчиков, был капитаном школьной команды по крикету. Позже в интервью Paris Review Фаулз опишет эту систему с пугающей точностью: он и его помощники-префекты были «назначенными главами гестапо» с правом наказывать и бить. «Это была очень плохая система, и я хотел бы сказать, что во мне сразу что-то восстало. Но нет. Власть ударила мне в голову».

Джон Фаулз, The Journals, Volume I
Random House - Penguin

Джон Фаулз, «Волхв»
ЭКСМО

После Бедфорда Фаулз прошел краткосрочный курс подготовки офицеров ВМС в Эдинбургском университете (1944–1945), готовясь к службе в Королевской морской пехоте. Война закончилась ровно в день его выпуска из офицерской школы — 8 мая 1945 года. Два года он провел в морской пехоте, а затем решил поступать в Оксфорд изучать французскую литературу. Именно здесь он открыл для себя Сартра и Камю и решил стать «кем-то вроде анархиста». Экзистенциальная философия наложилась на опыт власти: в школе-пансионе и армии он успел вполне осознать и ее привлекательность, и ее опасность.

В 1951 году, спустя год после выпуска, двадцатипятилетний Фаулз получил два предложения: кафедра французского в престижном Винчестере или «захудалая школа в Греции». «Конечно, я пошел против здравого смысла и выбрал Грецию», — скажет он позже. Школа Анаргириос и Коргиаленьос на острове Спеце в Сароническом заливе была одной из первых школ-пансионов в Греции — вроде Итона, но среди сосен и бухт Эгейского моря.

«Коллекционер», 1965

«Коллекционер», 1965

Спеце стал для Фаулза тем же, чем Таити для Гогена: местом свободы, вдохновения и личной катастрофы. Именно здесь он начал писать «Волхва». Здесь же он встретил Элизабет Уиттон, жену другого преподавателя, Роя Кристи. Рой был «публикующимся писателем и алкоголиком», Фаулз часто платил за него в тавернах. Роман между Джоном и Элизабет скандализировал островитян. В 1953-м всех учителей уволили — не за романы, кстати, а за попытку реформировать работу школы. Четыре года спустя Фаулз и Элизабет поженились — они прожили вместе 35 лет.

Спеце оказался не просто местом действия «Волхва» — он стал моделью всей прозы Фаулза. Вилла Джачемия, принадлежавшая другу писателя Петросу Ботасси, превратилась в виллу Бурани из «Волхва». Школа стала школой лорда Байрона. Остров стал Фраксосом. Но и подвал в «Коллекционере» — тоже своего рода остров, и Кобб в «Женщине французского лейтенанта», и пещера в «Черве». Всю жизнь Фаулз писал одну историю: про замкнутое пространство, в котором один человек ставит эксперимент над другим.

Сегодня на Спеце нет ни баров имени Фаулза, ни мемориальных кафе. На сайте школы его имя не упомянуто. Это вполне отражает его отношения с местами, в которых он творил, сочетая обожание («Сокровище, Остров сокровищ, рай» отзывался Фаулз о Спеце) с плохо скрываемой неприязнью.

Постер к фильму «Коллекционер», 1965

Лайм-Риджис: Оползень в вечность

В 1965-м Фаулз выбирает изоляцию и оседает в приморском Лайм-Риджисе в графстве Дорсет. Его первая ферма символично называлась Nil manet («Ничто не остается») — и действительно, вскоре она буквально сползла в море из-за оползня. Писатель перебрался в георгианский особняк Бельмонт, где и прожил до конца дней, выкуривая по 60 сигарет в день и наблюдая за Коббом — тем волнорезом, на котором ему привиделась фигура женщины, ставшей прототипом героини «Женщины французского лейтенанта».

Отношения с городом были классически фаулзовскими: смесь кураторства и брезгливости. Десять лет он возглавлял местный музей, копался в окаменелостях и составлял родословные, как заправский архивариус. Но когда вышла «Женщина французского лейтенанта», соседи, которых писатель презрительно называл «лаймитами», демонстративно не заметили книгу, а сам Фаулз раздраженно записывал в дневнике, что визиты старых друзей его только бесят.

Сегодня дом в Бельмонте сдается в аренду, можно посидеть за письменным столом Фаулза и на себе ощутить ту самую «удушающую» тишину, из которой выросли его лучшие тексты.

Джон Фаулз, «Женщина французского лейтенанта», ЭКСМО

Джон Фаулз, 1985

Режиссер собственного изгойства

Каждый его роман — нарушенные обещания, игры с читателем и вызов обществу. Первый роман «Коллекционер» был написан за четыре недели и вышел в 1963 году. Это история клерка и коллекционера бабочек, который похищает и держит в подвале художницу-студентку. Именно про этот роман, впервые изданный в России в 90-х под маской эротического триллера, Виктор Пелевин писал, что «под видом щей из капусты читателю подсунули черепаховый суп» — и именно здесь автор впервые ставит эксперимент «Свобода», исследуя возможность оставаться собой в невыносимых обстоятельствах.

«Волхв» (1965, переработанное издание 1977) — роман, который Фаулз писал двенадцать лет и ненавидел всю оставшуюся жизнь, — притча о принце, который узнает, что его настоящий отец был не отцом, а магом, и мечтает узнать правду за пределами магии.

«Женщина французского лейтенанта» (1969) родилась из навязчивого видения: женщина стоит на конце пустынного волнореза и смотрит в море. Сара Вудрафф на Коббе в Лайм-Риджисе — это не просто героиня, это экзистенциальный вирус, занесенный в стерильный XIX век. Фаулз ломает декорации прямо на глазах у публики: он вваливается в текст как заспанный пассажир поезда, сверяет часы с героем и предлагает нам три финала на выбор — от приторного хеппи-энда до полного краха. Сноски, анахронизмы, авторский произвол — он нарушил все правила приличия, и именно из-за этого книга стала бестселлером. А.С. Байетт позже напишет свою «Одержимость» как прямой ответ, но не сможет переиграть Фаулза в его главном трюке: Сара остается свободной прежде всего потому, что она абсолютно непостижима. Она — режиссер собственного изгойства, манипулирующая мужчинами и временем ради права не принадлежать никому.

Джон Фаулз, «Коллекционер»,
ЭКСМО

Постер к фильму  «Женщина французского лейтенанта», 1969

«Женщина французского лейтенанта», 1969

Долгое время «Женщина французского лейтенанта» считалась проклятием для режиссеров: от нее в разное время отступились Сидни Люмет, Фред Циннеман и Милош Форман. Спасение пришло в лице Гарольда Пинтера. В сценарии для экранизации режиссера Карела Рейша он нашел единственный верный ключ к фаулзовской метапрозе: конструкцию «фильм в фильме», где викторианская драма разыгрывается на фоне современного романа актеров. Фаулз, всегда ценивший интеллектуальные игры выше «правды жизни», был в восторге.

Свой среди чужих

Удивительно, конечно, что именно Фаулз стал голосом воли. Он был мизантроп — по собственному признанию. Женоненавистник — в том специфическом смысле, в каком бывают женоненавистниками мужчины, не способные прожить без женщины. Его первая жена Элизабет была его личным водителем (Фаулз так и не научился водить), домохозяйкой, редактором, поверенной во всех делах; она терпела его романы (в обоих смыслах этого слова) и насмешки. Когда в 1990 году она стремительно умерла от рака после 35 лет брака, он так и не оправился от горя. Кажется, в его случае поза не всегда была позицией — ненависть к женщинам не помешала ему создать галерею сильнейших женских образов. Их объединяет одно — из любой тюрьмы, человеческой и общественной, они всегда стремятся на волю.

Свобода всегда оставалась для Фаулза главной ценностью — и в первую очередь свобода от общественных условностей. Этим объясняются и его поведение, и романы в первую очередь. «Моя главная забота — защитить свободу личности от того, что принуждает ее к конформизму и угрожают нашему веку», — писал он в «Аристосе», трактате 1964 года, который может считаться его философским манифестом. В нем он объяснял, что главная проблема современного человека — чувство собственной ничтожности, которое он испытывает в обществе. Есть два способа сопротивления: либо жить по шаблонам и стать одним из многих, либо принять свою инаковость — и остаться свободным.

Эти идеи напрямую перекликаются с поздним советским нонконформизмом. Только осознание себя как человека, ни в какие рамки не вписывающегося и ни по каким правилам не играющего, может стать путем к свободе в несвободном государстве. Может быть, этим объясняется взрывной эффект от переводов Фаулза в России — местные интеллектуалы наконец услышали в его жестоком скепсисе голос, похожий на свой.

Джон Фаулз. 1985

Он воплощает собой все, чего сторонится woke-культура: мужской взгляд, объективация, авторский контроль, проблематичная маскулинность.

Сегодня, особенно после публикации «Дневников» (на русском они произвели гораздо меньший эффект, чем при выходе в оригинале), к наследию Джона Фаулза отношение в англоязычном мире осторожное. Он воплощает собой все, чего сторонится woke-культура: мужской взгляд, объективация, авторский контроль, проблематичная маскулинность. Телеадаптация «Волхва», которую анонсировал Сэм Мендес в 2020 году, по всей видимости, заморожена. Критическое издание неопубликованной прозы приостановлено из-за юридических проблем с наследниками. Даже его романы, когда-то бывшие моментальными бестселлерами, почти не переиздаются.

Но в России судьба их гораздо счастливее. Первый русский перевод — «Подруга (она же “Женщина” и “Любовница”) французского лейтенанта» — появился в Ленинграде в 1985 году, еще при советской власти. Но настоящий культ Фаулза случился в начале 1990-х, когда «Волхв» в переводе Бориса Кузьминского вышел в журнале «Иностранная литература». Кузьминский нашел для The Magus слово «Волхв» — и это было идеальное попадание: не «маг», не «чародей», а именно «волхв» — с его библейскими, языческими, шаманскими обертонами. Писатель и журналист Афанасий Мамедов вспоминал: «Русский интеллектуал той эпохи, лишенный почти всего, особенно будущего, обрел где-то там, в Средиземноморье, остров. Свой собственный. Добраться до Фраксоса было быстрее, чем до бабушкиных “шести соток”».

Фаулз говорил русским девяностым то, что они хотели услышать: что свобода — это не состояние, а выбор; что выбор мучителен; что человек, отказавшийся от конформизма, обречен на одиночество; что одиночество — единственное достойное состояние. В 1993 году Виктор Пелевин написал эссе «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма» — текст, в котором «Коллекционер» стал зеркалом постсоветского разлома. Для Пелевина Миранда — не западная штучка из романа Фаулза, а русский интеллигент, человек, живущий «в духе», пусть и в убогих декорациях. «Совок — вовсе не советский или постсоветский феномен. Это попросту человек, который не принимает борьбу за деньги или социальный статус как цель жизни (...) Теперь этот нефункциональный аппендикс советской души оказался непозволительной роскошью. Миранда пошла защищать Белый дом и через некоторое время оказалась в руках у снявшего комсомольский значок Калибана, который перекрыл ей все знакомые маршруты непроходимой стеной коммерческих ларьков».

Фаулз говорил русским девяностым то, что они хотели услышать: что свобода — это не состояние, а выбор; что выбор мучителен; что человек, отказавшийся от конформизма, обречен на одиночество; что одиночество — единственное достойное состояние. 

Пока британцы спорят, способна ли радикально новаторская, жанрово неуловимая проза Фаулза перевесить для читателей гендерную критику его «псевдофеминизма» и неудобные откровения посмертных дневников, для русских читателей мизантропия и брезгливое отстранение от собственных героев становится в Фаулзе приметой его литературной искренности. Его презрение к обществу и его устоям отражает вечное русское стремление жить поперек. Его полупрезрительное отношение к любому меньшинству мало чем отличается от подобных комментариев русских литературных патриархов. Мы любим его сложность — человека, который одновременно создавал сильнейших героинь английской литературы и записывал в дневник патриархальные максимы; который бежал из пригородного конформизма, чтобы стать затворником в другом пригороде; который презирал коллекционеров, но сам строил музеи объектов и слов.

Сегодня достаточно посчитать количество читателей и отзывов на LiveLib, чтобы оценить степень верности русского читателя своему герою 90-х. Наша поздняя любовь к Фаулзу показывает, насколько мы отличаемся от тех, для кого он писал. И, возможно, насколько с нами все «не так». Мы любим его не вопреки тому, что он невыносим, — а потому, что он невыносим. Так же, как и мир, который нас окружает.