Лейтенантская проза

ФОТО:
GETTY IMAGES, АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

21 мая в «Редакции Елены Шубиной» выходит роман Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова» — по жанру детектив, по существу богословский трактат, по форме лабиринт, который отсылает скорее к «Божественной комедии», чем к историям об Эркюле Пуаро, и заведомо не удерживает собственного замаха. Странная книга: попытка большого разговора о душе и об истинной ценности человеческого опыта. В том, что такой разговор вообще осуществим скромным аппаратом современного русского романа, усомнилась Лиза Биргер.

Евгения Водолазкина без особой натяжки можно назвать главной фигурой современной русской прозы — и не столько из-за ее масштаба, сколько из-за ее устройства. Он единственный, кто умудряется соединять большие исторические нарративы с размышлениями о Боге и русском пути, не превращаясь при этом в рупор государственной — да и вообще какой-либо — пропаганды. Это странный сплав: история, медиевистика, литературная игра — и одновременно любовь, душа, Бог; и он оказался поразительно понятен русскому читателю, который только у Водолазкина обнаруживает в привычных исторических сюжетах новые измерения — как будто сквозь шум времени начинает проступать Значение. Дважды лауреат «Большой книги» (2013, 2023), лауреат «Ясной Поляны» (2013) и Премии Александра Солженицына (2019, с формулировкой «за органичное соединение традиций русской духовной прозы с высокой филологической культурой»), он удостоился и куда более неожиданного признания: The New Yorker назвал его «пожалуй, самым важным живущим русским писателем».

«Последнее дело майора Чистова», Редакция Елены Шубиной, 2026

У Водолазкина в самом деле особый статус в русской прозе последних двух десятилетий. Ученик академика Лихачева, ученый-медиевист, он пишет романы о неразрывной связи прошлого и будущего, в которых даже нотка богословия не мешает читательскому успеху. Его интеллектуальная проза всегда притворяется жанровой, но жанр у него непрерывно ускользает, берется в кавычки, остается лишь приманкой. У него уже был «неисторический» «Лавр» и «нефантастический» «Авиатор»; теперь — «недетективный», по слову самого автора, детектив. Главное действующее лицо — майор, который как бы расследует убийство, но убийство здесь скорее повод собрать вместе очень странную компанию и говорить о чем-то совсем ином.

“

Ученик академика Лихачева, ученый-медиевист, он пишет романы о неразрывной связи прошлого и будущего

Действие происходит в современном Петербурге, но современность тут условная, почти неузнаваемая: герои говорят архаично, без устали сыпят цитатами из классики, и о сегодняшнем дне напоминают разве что отсылки к ИИ. Майор Чистов расследует убийство известного нейрофизиолога, занимавшегося искусственным интеллектом, — дело особое сразу по двум причинам. Во-первых, в числе подозреваемых впервые наряду с людьми оказывается робот: домашний четырехпалый Иван Иванович, принадлежавший убитому. Во-вторых, у убитого Георгия был брат-близнец Григорий, и по мере следствия двойники, переклички и якобы случайные второстепенные герои множатся в романе с подозрительной настойчивостью. Сам же роман открывается сценой, в которой майору после визита к стоматологу дарят рентгенограмму черепа: он вешает ее над рабочим столом, вглядывается в нее и думает о жизни, смерти и о том, почему нельзя сделать рентген души, — а в какой-то момент вместо тел ему начинают мерещиться скелеты. Так становится понятно, что Чистов на самом деле находится в начале большого духовного поиска и за время романа неизбежно подойдет ближе к разгадке жизни и всего такого прочего. Не случайно его зовут Каспар: отец назвал сына в честь Каспийского пароходства, не подозревая, что дает ему имя одного из ветхозаветных волхвов.

«Лавр», АСТ, 2012

«Авиатор», Редакция Елены Шубиной, 2016

Майор Каспар Чистов — не единственный герой. Есть и рассказчик: лейтенант (а к моменту записи повествования уже старший лейтенант, как он серьезно сообщает читателю в самом начале), ученик некоего Филиппа Семеновича Прохлады, полковника в отставке и автора романа «Негромкий выстрел». Именно Прохлада посоветовал ученику называть себя «ваш покорный слуга» или «автор этих строк», и от него же, очевидно, рассказчик унаследовал слабость к советским цитатам и отсылкам. Но что-то живое — шутка, любопытство, внутренняя рефлексия по поводу описываемого — все-таки прорастает в этом молодом лейтенанте. У всего в этом романе обнаруживается оборотная сторона, не всегда темная.

“

Двойники, переклички и якобы случайные второстепенные герои множатся в романе с подозритель-ной настойчивостью

Так, лейтенант Ведерников, начав как Честертон, заканчивает как фирменный Данте — со своими ангелами и путешествием по загробному миру. Его путь из наивности к глубинам познания — это, по замыслу Водолазкина, путь и самого читателя. Смотрите, говорит автор: вот Бармалеева улица, на которой то ли поспорили, то ли нет Чуковский с Добужинским; фантазийный Петербург; майор с лейтенантом из советского канона; говорящий робот; бандиты, женщины легкого поведения — словом, полная библиотека приключений. А что, если суть сюжета совсем не в этом, а в том, чтобы отвлечься от человеческих тел и заглянуть в души? Отвлечься от тел, впрочем, довольно сложно — автор не устает напоминать, какие они большие, или, на его языке, «толстые». Под толстым майором Чистовым проламывается стул и проседает «Лада»; на толстой Жанне, соседке убитого ученого и женщине легкого поведения, с трудом запахивается халат. Герои аккуратно распадаются на пустые скелеты, обильную плоть и невидимые души. И чем больше отвлекающих факторов, тем сложнее добраться до того, что автор, собственно, хочет нам сказать.

“

Игра с политкорректностью оборачивается парадом неловких стереотипов.

Сам Водолазкин с увлечением играет в эту литературную игру. Даже его лейтенант успевает пройтись по всем современным трендам: высмеять любовь к слову «локация», вдоволь поиронизировать над модной темой травмы — на том простом основании, что она «всегда автора прокормит». Травмированных среди героев нет: это принципиально иной вид текста, ироничный ко всему сразу и прежде всего к самому себе. Иногда получается смешно — майор Чистов служит в МОПС, Мобильном отряде правоохраны Санкт-Петербурга, и ездит на «Ладе» с наклейкой «МЧС: Майор Чрезвычайной Сложности». Чаще, однако, градус иронии оказывается неловким — как, например, в изображении «иноземцев», работающих в продуктовом: они сидят на корточках, лузгают семечки, разумеется, торгуют белым порошком из подсобки и вообще по умолчанию причислены к криминальному элементу. Майор, не смущаясь, зовет их «Лелек и Болек Мультяшкины», и это лишь один из эпизодов, в которых игра с политкорректностью оборачивается парадом неловких стереотипов.

Возможно, иначе и нельзя — Водолазкин ведь весь роман рассказывает нам один длинный и веселый анекдот, а смысл его в том, что робот анекдотов рассказывать как раз не умеет. Главный детективный сюжет здесь, в конце концов, вовсе не в том, кто стрелял (это не важно), а в большом исследовании, которое убитый вел вместе со своей женой Галиной — точнее, которое Галина вела за него: еще один двойник. Исследование о том, можно ли найти у искусственного интеллекта душу. По их теории, все дело в пробелах — в тех бессодержательных переживаниях, из которых, собственно, и складывается человеческий опыт. Событий в них нет, а ощущения и глубина — есть. Собирая эти пробелы, исследователи пытаются понять, как вообще устроен человек. Этому открытию заметно поспособствует — здесь без спойлера не обойтись — то, что часть героев очень скоро начнет общаться с рассказчиком с того света, добавляя повествованию долгожданное метафизическое измерение.

“

Поиски невыразимого плохо уживаются с шутками и акробати-ческими литературными номерами

Получается, что новая книга — все-таки не классический детектив (хотя имя убийцы мы в конце концов узнаем) и даже не богословский детектив в духе отца Брауна, а прямая история метафизического поиска с неопределенным финалом. Английская детективная традиция, цитаты из русской классики, разговоры о прошлом, бесконечные двойники, ненадежные и сменяющие друг друга рассказчики — все ведет к одной точке: к месту, где сознание расходится с интеллектом, к точке существования души. Невидимое состояние вещей интересует здесь больше, чем видимое, а в прошлое автор оборачивается лишь затем, чтобы хоть немного увидеть и опознать настоящее. Но эти поиски невыразимого плохо уживаются с шутками и акробатическими литературными номерами популярного русского романа. Где-то в середине текста Водолазкин устами одного из своих двойников отвечает возможным критикам: «Есть достоверность высшего порядка, которая этим господам и не снилась». Проблема, впрочем, не в недостоверности, а в том, что тема, на которую он замахнулся, заметно превосходит тот литературный инструментарий, что понятен и весел читателю и за который читатель его книги, собственно, и ценит. Получается Данте в формате анекдота — задача, настолько заведомо обреченная на провал, что только из сочувствия к автору продолжаешь выглядывать в его романе места, где опыт все-таки удался.