Точки расхождения

ФОТО:
АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

В книгах мая Эммануэль Каррер размышляет, что было бы, если бы Пилат помиловал Христа, Алекс Росс восстанавливает культурную родословную Вагнера от Ницше до фильмов о супергероях, Элиот Стайн объезжает пять континентов в поисках последних носителей умирающих ремесел, а Екатерина Нигматулина пишет роман-мюзикл о девяностых. Лиза Биргер — о самых любопытных книгах мая.

ЭММАНУЭЛЬ КАРРЕР

ЧТО ЧИТАТЬ

«Ухрония»

перевод:

Анна Хильми

издательство:

AD MARGINEM

Сегодня Эммануэль Каррер в первую очередь известен нам как автор «Лимонова», комплиментарной, восхищенной и довольно спорной биографии скандального русского писателя. Французская слава его сложнее и шире, начиная от художественной биографии Филипа Рота и заканчивая недавним романом «Колхозы» о четырех поколениях истории его семьи (его мать, дочь грузинских эмигрантов Елена Зурабишвили, была первой женщиной-секретарем французской Академии наук и специализировалась на русской истории). Но «Ухрония» — книга гораздо более безопасная, к тому же это редкий в карьере Каррера нон-фикшн. Объясняется такой разворот жанра просто — перед нам переработанный 45 лет спустя диплом. Когда в 1980 году Эммануэль Каррер учился в Парижском институте политических исследований и выбрал своей темой ухронию — жанр альтернативной истории, в котором события развиваются иначе из-за изменения одной точки в прошлом, — слова не было даже в словарях. 45 лет спустя жанр, который он считал маргинальным и обреченным, стал, по словам автора, главным способом разговора о реальности: «Ухрония и ее двоюродная сестрица дистопия набирают вес как инструменты познания, причем не собственных воображаемых царств, а той самой реальности».

Каррер пробует понять почему и в новом предисловии излагает две гипотезы: во-первых, ухрония — дочь меланхолии, чьи владения неуклонно расширяются; и второе — альтернативная история кружит вокруг того мгновения, когда виртуальное становится реальным, а это мгновение «все труднее и труднее уловить в мире — если по-прежнему можно говорить о мире, — где то, что мы договорились называть реальным, все чаще скрывается за множащимися в геометрической прогрессии репрезентациями, симулякрами, альтернативными версиями».

Прослеживая историю вопроса от Тита Ливия (который размышлял, что было бы, если бы Александр Македонский пошел войной на Рим) до фантастов вроде Филипа К. Дика, Каррер объясняет концепцию «точки расхождения» — того самого момента, где история сворачивает в сторону. Но в первую очередь это эссе о необратимости времени, о том, как ухрония становится терапией и инструментом для деконструкции настоящего: Каррер учит нас видеть в сегодняшнем дне лишь один из возможных исходов, напоминая, что реальность случайна — и тем удивительна.

Если же, изучив наконец поверхность земного шара и убедившись, что нет такого места, где дела бы шли сильно лучше, чем дома, нам все-таки хочется продолжать делать вид, что идеальный город существует, — пусть даже ради примера, — остается два выхода. Раз его нет на Земле, значит, он может быть где-то в другой галактике. Раз его нет в настоящем, значит, он может быть где-то в другом времени.

цитата:

АЛЕКС РОСС

«Вагнеризм. Искусство и политика в тени музыки»

перевод:

Александр Рябин

перевод:

Юлия Бедерова

издательство:

ПОДПИСНЫЕ ИЗДАНИЯ

Третья книга Алекса Росса, музыкального критика The New Yorker и финалиста Пулитцера за «Дальше — шум», вышла по-английски в 2020 году и попала почти во все списки лучших нон-фикшн года: NYT, NPR, Washington Post, Financial Times, Pitchfork. По-русски она выходит в «Подписных изданиях» в переводе Александра Рябина под научной редакцией Юлии Бедеровой. Отрывок можно прочитать здесь.

Семисотстраничный том посвящен феномену, который сам Росс называет «хаотическим посмертным культом, известным под именем вагнеризм». Композитор стал, по выражению одного из критиков, «полигоном модерна»: на его наследие проецировались совсем разные идеологии. Теософы, символисты, сатанисты, большевики, нацисты; квир-вагнерианцы и феминистки. Книга прослеживает эту арку от Ницше и Вирджинии Вулф до «Апокалипсиса сегодня» и неонацистских скинхедов.

Сознательный отказ выносить приговор становится здесь и позицией, и привлекательным методом. Росс пишет «не апологию и не обвинение», а историю того, как одно искусство отражается во множестве других. Получается не только история вагнеризма как явления, сколько история идей последних 150 лет, ведь для многих из тех, кто владел нашими умами на протяжении десятилетий, именно фигура Вагнера оставалась центром притяжения — или точкой отторжения. Высокое и низкое, рациональное и чувственное бесконечно сталкиваются в книге Росса без возможности однозначного приговора. Именно это оказывается для современного читателя самым актуальным: даже не возможность вместе с Россом изучить историю всего, а избавление необходимости постоянно вставать на позицию морального авторитета.

Буйное веселье скрывает ложь и подлость. Необходимо услышать иронию в вагнеровской стене звука: в сонорном волнении семнадцати ревущих медных духовых напыщенность легко принять за чистую монету.

цитата:

АЛИ БАХТИЯР

«Последнее
гранатовое дерево»

перевод:

Александра Глебовская

издательство:

ПОЛЯНДРИЯ NOAGE

Эпический, несмотря на малый размер, текст открывает русскому читателю огромную главу мировой литературы. Бахтияр Али, иракский курд, который по праву считается одним из самых значительных голосов Ближнего Востока. Он родился в 1960 году в Сулеймании в Ираке, с середины 90-х живет в Германии и продолжает писать на сорани, южнокурдском диалекте, для которого не существует даже устоявшихся письменных правил. Его роман «Я смотрел в ночь города» (2016), переведенный Каримом Абдулрахманом, был первым курдским романом, изданным по-английски. В 2017 году Бахтияр Али получил Премию Нелли Закс — первым в ее истории автором, пишущим на неевропейском языке. До него лауреатами были Милан Кундера, Маргарет Этвуд, Хавьер Мариас.

«Последнее гранатовое дерево» вышло на сорани в 2002 году, но по-английски — в Archipelago Books в 2023-м, и тогда же Али открыли западные читатели. Главный герой провел двадцать один год в тюрьме посреди пустыни. Когда его арестовали, сыну Сарьясу было несколько дней; в тюрьме «все мои воспоминания превратились в песок». После освобождения Музафар ищет сына — и обнаруживает, что тот — не один человек, а трое неразличимых юношей-близнецов. Их судьбы спаяны воедино, а у каждого в кармане — по стеклянному гранату.

Прием Бахтияра Али — это сказка, притча, навязчивое повторение той же истории. «Потопы, которые мы пережили, сильнее нашей способности плыть», — объяснял он в интервью перед выходом романа в России. Литература становится для него способом выхода за пределы истории и не сохраненной в письменных источниках памяти — через сказку и миф.

Двадцать один год, ночь, ветер, пески, солнце — и я, частичка за частичкой начисто стер воспоминания о той ночи. Я слишком слаб, чтобы воспользоваться своим прошлым. Не бойся меня. Пустыня учит ни о чем не просить, совсем ни о чем. У меня давно уже душа мистика, мистика, который смотрит на пески — и ему этого довольно.

цитата:

ЭЛИОТ СТАЙН

«Хранители чудес. Старинные обычаи, великие традиции и последние, кто поддержи-вает в них жизнь»

перевод:

Дора Ивановская

издательство:

ЛАЙВБУК

«Хранители чудес» — дебютная книга Элиота Стайна, журналиста и редактора BBC, выросшая из его авторской колонки на BBC Travel под названием Custom Made. Название означает и обычай, и индивидуальный заказ, и Стайн годами писал портреты людей, чье ремесло одновременно следует традициям и остается единственным в своем роде.

Десять глав — десять последних носителей ремесел и обрядов со всего мира. Викториано Аризапана, последний инкский плетельщик подвесных мостов, ежегодно перетягивающий мост Кесвачака, сделанный из тонкой травяной веревки, над рекой Апуримак. Японская семья, держащая секрет ингредиента семисотлетнего соевого соуса. Тайваньский художник, который последним в стране рисует киноафиши вручную для одного-единственного кинотеатра, и многие другие.

Получилась антропологическая книга-путешествие — не столько об исчезающих профессиях, сколько о том, что значит быть последним носителем знания и зачем вообще передавать что-то из поколения в поколение бережно и с любовью. Ведь сложно не согласиться, что «когда одно, казалось бы, незначительное чудо исчезает, вместе с ним пропадает невозвратимая часть нашей человечности».

Мы часто слышим истории о первых, кто сделал что-то: новаторах, пионерах. Но редко звучит хотя бы шепот о последнем, кто продолжает традицию, или о том, как эти обряды сформировали нас и места, откуда мы родом.

цитата:

ПАТТИ СМИТ

«Хлеб ангелов»

перевод:

Светлана Силакова

издательство:

CORPUS

«Хлеб ангелов» — третья мемуарная книга Патти Смит после «Просто детей» (2010, Национальная книжная премия) и «Поезда М» (2015), и, по единодушному мнению американской критики, самая интимная. По-английски Bread of Angels вышел 4 ноября 2025 года, в годовщину смерти Фреда «Соника» Смита, мужа Патти, и день рождения Роберта Мэпплторпа. «Любовь моей жизни и художник моей жизни», как пишет она о двоих сразу. Обложку для книги Смит выбрала тоже мэпплторповскую — снимок из его раннего нью-йоркского периода. Над текстом Смит работала десять лет.

«Хлеб ангелов» — одновременно приквел и сиквел «Просто детей». Книга начинается раньше, чем прошлые работы, — послевоенного детства в Пенсильвании и южном Нью-Джерси, фермы деда в Чаттануге, куда трехлетнюю Патти отправили почти на год, и медленного возвращения на север, — и идет дальше «Просто детей»: брак с Фредом «Соником» Смитом, шестнадцатилетний уход Патти Смит из публичной жизни в семейный быт в Мичигане, рождение детей, потеря Фреда в 1994-м и брата Тодда несколькими неделями позже, медленное возвращение к сцене и письму. Здесь больше прямой автобиографии, чем в любой ее прежней книге, и заметно меньше нью-йоркской мифологии.

Эпиграф к книге взят из Гоголя — «Препятствия суть наши крылья» (письмо художнику Александру Иванову, 1842). Открывает «Хлеб ангелов» прелюдия, в которой перо беседует с запястьем, а вокруг автора, пишущего где-то на севере Польши, оживают фарфоровая кукла Шарлотта и собственный «бунтарский горб» — Квазимодо, заключенный в нескладном детском теле. «Пиши для этого будущего, — говорит перо, — ради выбракованного ягненка, ради ягненка, которого унес ветер, словно пепел с горящего чердака».

Встань на ноги, бери тачку и собирай обломки — материальные и обломки сердца. Раздроби в щебенку, сотри эту щебенку в порошок и, пока оседает пыль, станцуй, растопчи пыль каблуками. Как же это проделать? Вернуться к своему «я» детских лет, прилежно перетерпеть трудности. Ведь дети живут нескончаемым настоящим: оставляют беды в прошлом, заново отстраивают свои замки, отбрасывают костыли и гипсовые бандажи, снова начинают ходить.

цитата:

ЕВГЕНИЙ ВОДОЛАЗКИН

«Последнее дело майора Чистова»

издательство:

РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ

Для историка и одного из самых известных и любимых русских писателей Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова» — первый в библиографии детектив. Впрочем, постмодернистская игра всегда была его главным приемом — «Лавр» был «неисторическим романом», «Авиатор» — «ненаучной фантастикой», «Чагин» — «нероманом памяти». Так и новая книга, детали сюжета которой пока тщательно скрываются, — это, по словам Водолазкина, «попытка привить к дичку жанровой литературы нечто совсем иное».

Действие происходит в современном Петербурге; убит ученый, занимавшийся исследованиями в области ИИ. Расследование ведет майор Чистов — по характеристике автора, «философ в погонах». При нем есть доктор Ватсон, лейтенант Ведерников, окончивший некую литстудию Филиппа Семеновича Прохлады. Еще в романе есть робот по имени Иван Иванович (смотрите инициалы), образ которого писатель создавал, консультируясь с психологом Татьяной Черниговской и нейрофизиологом Александром Капаном. По словам Водолазкина, в романе Иван Иванович «хочет стать субъектом — обрести субъектность. Вернее, не просто хочет, а понимает, что это нужно. И в романе мы расскажем, как эту субъектность в нем взращивают». В итоге получается детектив, в котором душу ищут старательнее, чем тело: о Боге, смысле и памяти.

Стоя на мостике, переброшенном через канал, мать и дочь наблюдают, как прямо у дома швартуется катер скорой помощи. Из дома выводят старуху и помогают ей взойти на катер. Ее лицо благодарно отражает цвета мигалки. Щурясь от света мощной лампы, она машет кому-то невидимому. Две женщины — маленькая и большая — машут ей в ответ. На всякий случай. Девочка прижимается головой к руке матери.

— Мы расстаемся с ней навсегда?

Мать щурится от ярких огней.

— Не обязательно.

цитата:

ХЕЛЕНА ПОБЯРЖИНА

«Пособие по особенным сновидениям»

издательство:

Альпина Проза

Хелена Побяржина — белорусская писательница, которая родилась в Браславе, окончила филологический факультет Белорусского государственного университета, переводит с польского. В 2023 году ее дебютный роман «Валсарб» — история девочки из маленького католического городка на севере Беларуси, которая видит и слышит умерших, — стремительно дошел до финала «Большой книги» и полуфинала «Ясной Поляны». Через год Побяржина выпустила второй роман, «Другие ноты», — оммаж «Игре в классики» Кортасара, 104 главы, которые можно читать в авторском порядке или собирать самостоятельно. «Пособие по особенным сновидениям» — ее новая книга, и это, как формулирует анонс, «антироман, притворяющийся дидактической литературой в жанре видений».

Тема памяти проявляется в этих текста в ее самых фантастических, причудливых и сказочных проявлениях. Память всегда оказывается ненадежна, ткань текста рассыпается на эпизоды, истории прерываются и возникают заново под новыми именами. Новая книга исследует условия, в которых память стирается и забывается, и предлагает сон как единственное место, где текст может уцелеть. Возвращение к сновидению как форме речи в момент, когда настоящее становится все хуже описываемым, кажется странно своевременным.

Внутри — калейдоскоп историй и «снов» в самых разных декорациях: пасторальные картины конца XIX века соседствуют с современными мегаполисами вроде Будапешта и Минска, через личные воспоминания, литературные аллюзии и сны герои пытаются познать себя и другого. Книга о поиске близости, страхе одиночества и о том, что «настоящие мы только в снах» — для тех, кто ищет в литературе магию повседневности.

...Однако отбросим этот плач по загубленной идее моей нужности и попытаемся отыскать все, что пока можно найти. К примеру, теперь у всех есть безалкогольный коктейль, безникотиновый вейп, безмозглый каучуковый коуч по безразвитию, искусственный интеллект по написанию бездарных книг, безукоризненно провинциальный стартап, безыдейные благотворители, бестревожная деградация, не так уж и мало для смерти, другое дело для жизни...

цитата:

Даниэль Миллер, Софи Вудворд

«Джинсы. Искусство обыденности»

издательство:

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Одна из ключевых книг по материальной антропологии выходит на русском с опозданием в 14 лет. На английском Blue Jeans: The Art of the Ordinary вышла в 2012 году как часть Global Denim Project — большой исследовательской программы по антропологии денима, охватившей Бразилию, Германию, Италию, США и другие страны. Ее авторы — Даниэль Миллер, антрополог, профессор Университетского колледжа Лондона и один из главных современных исследователей материальной культуры, и Софи Вудворд, социолог из Манчестерского университета, чью книгу «Почему женщины носят то, что они носят» «НЛО» издавало в 2022 году.

Искусство обыденности, вынесенное в названии, отражено и в самом методе исследования. Вместо истории денима от Страусса до современных подиумов Миллер и Вудворд отправляются на три соседние друг с другом улицы в Северном Лондоне и проводят там этнографическую полевую работу. Жителей, среди которых много иммигрантов в разных поколениях, расспрашивают о том, как они покупают джинсы, какие считают «нормальными», а какие — «нарядными», когда переодеваются в джинсы и когда — из них.

Для Миллера и Вудворд джинсы не репрезентируют различия: гендер, класс, стиль, благосостояние, как это обычно бывает с модными вещами, а дают носителю возможность носить «обыкновенное». И это «обыкновенное» — категория, которую авторы предлагают как замену устойчивой антропологической категории «нормативного», это передышка в ситуации перманентного давления, право не быть высказыванием. В мире, где от человека все время требуется самопрезентация, джинсы — почти утешительная форма повседневной анонимности. Это книга о том, как мода работает именно через тех, кто заявляет, что ей не подвержен; о том, как через незаметные ежедневные практики воспроизводится социальный порядок.

Многие явно дистанцировались от моды, воспринимая ее как нечто совершенно не важное. Иногда эта словесная дистанция подтверждалась практикой — отсутствием модной одежды. Но проявлялись и противоречия: так, одна женщина утверждала, что вовсе не интересуется тем, что сейчас в моде, при этом на ней были надеты очень модные белые скинни и туника. Одна из причин этих противоречий заключается в том, что признание влияния моды как бы уменьшает значение собственного выбора и агентность. Кроме того, подлинного выбора порой нет: покупка вещей, имеющихся в магазине, автоматически помещает покупателя в пространство моды, нравится ему это или нет.

цитата:

ЕКАТЕРИНА НИГМАТУЛИНА

«Пчелы»

издательство:

NoAge

Дебютный роман Екатерины Нигматуллиной, преподавательницы английского с двадцатипятилетним стажем, соавтора подкастов «Подруги» и «Мам, почитай!» и одной из организаторок международного русскоязычного книжного клуба Overbooked. По определению автора, это «роман-мюзикл о 1990‑х» (к каждой главе — собственный плейлист), в реальности — яркая, в том числе и с точки зрения языка и стиля, попытка выйти из осмысления эпохи в жанре бесконечного автофикшна в большой сложноустроенный роман. Сама Нигматуллина рассказывает, что толчком для «Пчел» стал прочитанный восемь лет назад отрывок из «Мы» Замятина — он вынесен в эпиграф. Сюжет о влюбленной во взрослого преподавателя школьнице, которая не сразу понимает, что оказалась лишь одной из «пчелок» в его улье, превращается здесь в большую историю о 90-х и насилии.

Главная тема — умолчание. Почему взрослые ничего не делают? Почему у всех героев «фасеточное зрение» и то, что не попадает в поле взгляда, игнорируется? И как занятия английским в провинциальном городе превращаются в метафору иерархической системы тотального контроля.

Десять лет. В школе. Может, лучших лет ее жизни. Мысль — звук крошащегося пенопласта. Вероничка, когда слышала, как крошат пенопласт, зажимала уши, шипела на всю комнату: «пш-ш-ш-ш-ш!.» — невидимых кошек отпугивала. Десять лет. Все в жопу. Слово «жопа» Аглая никогда вслух не произносила, только про себя, украдкой, как волшебное заклинание, которое точно работает, но что делает — непонятно.

цитата:

МАРК ЛИПОВЕЦКИЙ

«Советский трикстер»

издательство:

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Марк Липовецкий — литературовед, профессор и заведующий кафедрой славянских языков Колумбийского университета (а до 2019 года — профессор Университета Колорадо в Боулдере), автор двенадцати монографий и около двухсот статей, один из четырех соавторов оксфордской «Истории русской литературы». Последние пятнадцать лет он методично, статью за статьей, разрабатывает одну большую тему — фигуру трикстера в советской и постсоветской культуре. «Советский трикстер» — итог этой работы.

Трикстер — древний фольклорно-мифологический архетип: плут, шут, дурак, вор, аферист, оборотень. В европейской литературе он появляется в эпоху Возрождения в испанском пикарескном, он же плутовской, романе и, по Липовецкому, оформляет само представление о новом типе человека без корней, который полагается на собственные интеллектуальные и творческие силы и подрывает иерархические структуры.

Главный вопрос книги — почему в советской культуре, отчетливо строившейся на «воспитании нового человека», любимцами публики становились не герои, а персонажи сомнительных моральных качеств — авантюристы, прохиндеи, разнообразные жулики и шарлатаны? Возможный ответ: советский трикстер — эстетическое оправдание цинизма как нормальной формы существования. В системе, где утопическое обещание ежедневно расходилось с практикой, трикстер давал способ выжить внутри противоречия: маневрировать между официальным и неофициальным языком, имитировать власть и одновременно комически подрывать ее монополию на цинизм.

Возможно, трикстер воплощает этот подрывной и непочтительный дух модерности, который не только проникает в советское «закрытое» общество, но и становится его доминантой? Можно предположить, что этот персонаж занял особое место в советской культуре, сыграв какую-то иную, специфическую роль, что и обеспечило его востребованность. Во всяком случае, он наверняка претерпел существенные изменения, став персонажем новой, доселе невиданной советской культуры.

цитата:

Книжная ярмарка
Rassvet Book Fair #11

КУДА СХОДИТЬ

16–17 мая

где:

ДК «Рассвет», Москва

даты:

В ДК «Рассвет» 16 и 17 мая пройдет одиннадцатая по счету Rassvet Book Fair — большая книжная ярмарка, на которой соберутся больше 75 крупных и независимых российских издательств. Новинки, редкости, художественная литература, нон-фикшн и детские книги — по издательским ценам.