Книги памяти и забвения

ФОТО:
АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

В России одновременно появились два ярких романа-антиутопии — уже вышла «Мга» молодой писательницы Дарьи Промч, в конце марта обещают выпустить «Луч» Данила Туровского, журналиста и автора документальной книги про русских хакеров «Вторжение». Лиза Биргер попыталась разобраться, о чем говорят антиутопии сегодня и устарел ли жанр в контексте мировой повестки или, наоборот, стал актуален как никогда.

Даниил Туровский, «Луч», 2026

Дарья Промч, «Мга», 2026

Не знаю, заметили ли вы, но в России стало появляться намного меньше новых авторов (тут напрашивается комментарий, что в России вообще становится все меньше нового — трудно представить другую страну, где шутка о том, что новое — это хорошо забытое старое, настолько перестает быть шуткой. Но именно об этом мы сейчас и поговорим). Тем интереснее явление Дарьи Промч — автора трех поэтических сборников и романа «Искус», обладательницы богатого образного стиля, новый роман которой, «Мга», презентовала «Редакция Елены Шубиной». «Автобус, как большая бедовая лодка, скользил мимо безлюдных заправок (...), мимо черных от темноты вокруг деревьев, тянущих, как того требует жанр, жадные руки-ветви к свету» — начинается ее книга, сразу привлекая внимание стилевым кунштюком.

Дарья Промч, «Искус», 2025

Это история Игната по прозвищу Игги, который возвращается в родной город после долгого отъезда в нелюбимую Буржундию, а уезжал, потому что в стране начались повсеместные пожары и всех молодых людей призывали в обязательном порядке их тушить. В первые же нервные минуты прохождения границы с непременными допросами мы подозреваем, что это путешествие не к добру. Подсказывает и название — мга как противоположность свету, в том числе и огню пожара — «ибо в темноте — там длится то, что сорвалось при свете». Жители страны, охваченной пожарами, научились жить, не замечая катастрофы, но огонь горит, и не видеть его невозможно, и Игнат все глубже погружается в странную реальность, где границы между настоящим и воображаемым нащупать все сложнее.

❝

Жители страны, охваченной пожарами, научились жить, не замечая катастрофы, но огонь горит, и не видеть его невозможно

Данила Туровского сложнее назвать новым автором — он известен своими репортажами, книгой «Вторжение. Краткая история русских хакеров» и вышедшим в тамиздате триллером «Разрыв» о том, как стремительно и необратимо распадается цельный вроде бы мир. «Разрыв» был ближе к документальной хронике, а вот «Луч» (Individuum, 2026) — это уже полностью художественная книга, хотя и ей не чужда журналистская суховатость. По сюжету 22 июня 2022 года после крупнейшей в истории катастрофы на месте Москвы появился бьющий в небо фиолетовый Луч. Луч неясным образом самовоспроизводится и охватывает новые территории, воссоздавая на них один и тот же участок Битцевского парка. На зараженных землях люди погружаются в галлюцинации, воспроизводящие катастрофические моменты русской истории, и встречают неведомых существ из русского фольклора — остаться живым после этих погружений и встреч почти невозможно.

Даниил Туровский, «Вторжение. Краткая история русских хакеров», 2026

Даниил Туровский, «Разрыв», 2024

Главная героиня, Настя Лозовая, работает в НИИ «Луч», где изучают особенности катастрофы и обучают особых детей, способных ей противостоять. Школьная жизнь этих заранее обреченных подростков — тоже часть сюжета, как и существование новой демократической Северной России, экспедиции за дневниками Билибина и попытки разобраться, что за культурный код такой вписан в этот бесконечно воспроизводимый лес, где лешие и водяные существуют одновременно с репрессиями. В ткань романа одинаково любовно вплетены Стругацкие и какой-нибудь Кадзуо Исигуро, ностальгия по понятно устроенному прошлому и необходимость видеть его темные стороны. Чем дальше от современности, чем ближе к советской эпохе отсылка, тем она автору дороже — почти без спойлеров можно сказать, что его роман о том, как катастрофа обречена 40 тысяч раз повториться в настоящем.

Владимир Сорокин, «День опричника», 2006

Виктор Пелевин, KGBT+, 2022

Десятилетиями русская антиутопия жила в тени двух гигантов — имеются в виду, конечно, Владимир Сорокин и Виктор Пелевин, — каждый из которых с завидным постоянством транслировал образ тревожного будущего, прозреваемого из медленно сгущающейся тьмы настоящего. В этом будущем не кончаются вооруженные конфликты, книги и знания уничтожены, отдельные части страны все глубже уходят в новое средневековье, но политика и власть остаются центром мира, осью его существования. Такие разные, эти авторы оказывались одинаково пессимистичны в отношении способности человека влиять на ткань событий, и дистанция времени была им нужна как будто только для того, чтобы подчеркнуть эту вынужденную беспомощность. При этом для обоих жанр антиутопии стал метакомментарием сегодняшней реальности. 

❝

Никакая антиутопия не умеет говорить о будущем, не учитывая настоящего, но книги последних лет как будто замыкаются даже не на настоящем, а на прошлом

Владимир Сорокин складывал свою вселенную из тенденций, которые видел уже в настоящем времени: новая опричнина, слом языка, вечное повторение заевшей, как пластинка, русской истории, бесконечная атомная война и эскапизм интеллигенции, которая, как в галлюцинацию, уходит от реальности в пространство художественной литературы. А Пелевин и вовсе превратил выход своих романов в увлекательную игру с читателем по поиску отсылок к современности, реальных персонажей и сюжетов, тем более злую оттого, что для любого писателя такая мимолетность — это явный жест отчаяния: чем больше отсылок, тем короче жизненный путь книги, которая уже следующему поколению будет не совсем понятна. В этом списке нельзя обойтись без третьего — иноагента Дмитрия Глуховского, который начинал в нулевых романами о выживании в московском метро после ядерной катастрофы, а затем с каждой новой книгой все приближался к реальному контексту современной действительности, пока его превентивно не запретили — или он не запретил сам себя, оказавшись в эмиграции.

Сергей Кузнецов, «Мясорубка Мосса», 2025

Никакая антиутопия не умеет говорить о будущем, не учитывая настоящего, но книги последних лет как будто замыкаются даже не на настоящем, а на прошлом. «Кадавры» Алексея Поляринова — роман о том, как Россию заполонили фигуры замерших детей, и, изучая их, ученые неизбежно сталкиваются с травматической постсоветской историей. В кровавой «Мясорубке Мосса» Сергея Кузнецова, автора, хорошо известного сложноустроенными семейными (и не только) сагами ХХ века, человечество охватывает вирус вины, когда память об ошибках прошлого становится настолько невыносима, что приводит к волне самоубийств. Вышедший еще в 2021 году роман Веры Богдановой «Павел Чжан и прочие речные твари» делал двигателем сюжета личную травму из прошлого героя, но она отражала бесконечно повторяющееся насилие. Меж тем самая популярная антиутопия последних лет, дилогия Ольги Птицевой «двести третий день зимы» и «Весна воды», антиутопией оказывалась только на словах — в ней мир, погруженный в царство вечного снега и насилия, оживал просто оттого, что через сугроб пролез один цветочек, и усилий маленькой толпы пламенных революционеров вполне хватало для того, чтобы торжество зла не стало окончательным.

Ольга Птицева, «Двести третий день зимы», 2024

Ольга Птицева, «Весна воды»,  2025

Алексей Поляринов, «Кадавры», 2024

Вера Богданова, «Павел Чжан и прочие речные твари», 2021

И «Луч», и «Мга» в этом смысле продолжают ту же тенденцию — сверхзадачей героев и авторов становится не метафора и не возможность счастливого финала, а утопичный проект по сопротивлению забвению. В «Мге» забвение происходит даже без исторической дистанции, прямо тут же, когда горожане в огне пожаров приучаются жить, игнорируя и не замечая катастрофу. В «Луче» прошлое возвращается тяжелой галлюцинацией — изучать его становится единственным способом спасения. В итоге даже этот тревожный сюжет становится почти оптимистичным — в стране, где забвение и стирание прошлого — это уже почти государственная политика, создается пространство, где побеждает память. А это уже не только про травматический опыт истории, но и про возможность обнаружить в прошлом образы, необходимые для выживания: детство, комиксы, любящие родители, поездку на санках по зимнему лесу, песни, игры.

❝

Антиутопия в России перестаёт быть жанром-предупреждением — предупреждать, простите, уже не о чем

«Память — это как Бог, — говорится в “Луче”. — Подумайте только, как она вплетается во все вокруг нас. Она прячется в каждом уголке нашей души, в каждом взгляде, в каждом слове. Как Бог везде, так и память везде. Может быть, сама память и есть Бог?». Тем временем антиутопия в России перестает быть жанром-предупреждением — предупреждать, простите, уже не о чем. И становится жанром, позволяющим обнаружить в себе моральный императив и хоть как-то ему следовать. Поскольку с моралью дела у нас в целом обстоят плохо и откуда брать надежду, непонятно, очевидно, что в ближайшее время антиутопии от нас никуда не денутся. Но раз уж это единственный оптимистичный жанр в темные времена, то, может, стоит уже назвать их как-то иначе? Утопиями?