Общество знаний

Самые яростные и интересные интернет-баталии этой осени неожиданно развернулись вокруг средневековой музыки, точнее вокруг YouTube-музыковеда Анны Виленской, а еще точнее —
вокруг ее курса о той самой средневековой музыке. И пока академические пуристы ломали копья с сетевыми нигилистами, The Blueprint попросил научную журналистку Александру Борисову-Сале разобраться в том, как вообще устроен русскоязычный эдьютейнмент и кому он нужен.

иллюстрации:
глеб стрельцов

Необходимость лишних знаний

Чтобы разобраться, на какой доске наших ценностей стоят общедоступные лекции о средневековье, политической философии или астрофизике, обратимся к определению того, что такое образование вообще. Международная классификация ЮНЕСКО выделяет три типа обучения. Формальное образование — это организованные и признанные государством программы школы, колледжа, университета, которые ведут к официально признаваемой квалификации. Неформальное образование — это тоже организованный тип познания, у него есть поставщик, программа, преподаватель или ведущий, расписание и определенная учебная задача. Но оно не обязательно ведет к сертификации (хотя может и идти — сюда относятся проекты вроде «Нетологии») и часто имеет форму короткого курса, семинара, мастерской или программы дополнительного образования. Наконец, информальное, или самоорганизованное, обучение — это намеренное, но не институционально оформленное освоение нового: человек сам слушает подкасты, смотрит лекции, читает книги, повторяет уроки по видео, обсуждает тему с коллегами или учится в процессе работы. Сюда и относится эдьютейнмент.

Сразу стоит отметить, чаще всего взрослые учатся тому, что прямо связано с работой, например, чтобы лучше справляться с текущими задачами, освоить новый инструмент, повысить квалификацию, получить право выполнять определенную работу или подготовиться к смене роли. «Во многих профессиях регулярное обучение — не индивидуальный выбор, а условие допуска к практике или сохранения квалификации (например, у врачей и учителей). По данным ОЭСР, 83% участников неформального образования взрослых проходили обучение, связанное с работой», — говорит Вера Мальцева, к.э.н., директор Центра развития навыков и профессионального образования НИУ ВШЭ.

Для простоты представим, что оставшиеся 17% — это и есть пользователи эдьютейнмента — прослойка людей, которые выбирают обучение не потому, что этого требует работодатель или профессия, а потому, что им интересно, хочется попробовать новое или провести свободное время содержательно. И относиться к эдьютейнменту исключительно как к развлечению было бы несправедливо, считает Илья Кукулин: «Посмотрите, какие университетские преподаватели собирают самые большие аудитории в интернете? Майкл Сэндел говорит о философии справедливости, историк Тимоти Снайдер — об истории Украины и Восточной Европы, Шелли Каган — о философии смерти, Роберт Сапольски — об истоках поведения человека. Эти вопросы касаются миллионов людей, я бы не отнес их к категории “ненужного”. Людей интересует политическая философия, чтоб понять наш непростой мир. Они слушают онлайн-лекции, чтобы понять, как относиться к смерти, чтобы постичь биологические основы человека. Это знание не имеет прямой прагматической пользы, но его вряд ли можно считать ненужным. Университетским преподавателям сегодня приходится сталкиваться с такими ситуациями, например, когда студенты отказываются брать какие-то курсы, потому что их тема — слишком “общечеловеческая”, мировоззренческая, не имеет отношения к их будущей профессии. Но, мне кажется, закончив университет, люди понимают, что помимо собственно рабочих навыков и эрудиции в избранной профессиональной деятельности им важно теперь приобрести общие представления о мире, в котором они живут. И они ищут такое представление на протяжении десятилетий, может быть, в течение всей жизни».

Вера Мальцева советует не забывать, что даже непрактичные на первый взгляд знания не стоит отметать как бесполезные. Кроме удовольствия от понимания, которое в исследованиях обучения взрослых регулярно фигурирует наравне с профессиональными мотивами, это и способ подобраться к новой идентичности. Короткий курс по дизайну, фотографии или психологии — это способ примерить на себя другую биографию, не принимая решения о смене профессии. Кроме того, курсы — особенно лектории офлайн — могут быть точками сборки комьюнити, особенно в больших фрагментированных городах, где регулярные встречи вокруг общей темы становятся не менее ценны, чем содержание программы. Наконец, психологически ощущение «я могу понять сложное» компенсирует монотонность или неопределенность на основной работе. 

Открытый интернет-рынок образования открывает значительно больше дверей тем, кто в образованный класс пока не входит

«Непрофильные навыки — умение ясно писать, выступать публично, работать с данными — часто оказываются переносимыми и всплывают в карьере с задержкой, даже если курс покупался просто из любопытства — в экономике их называют переносимыми или трансверсальными. Но образование дает не только прикладные навыки. Здесь уместна оптика Пьера Бурдье: образование дает не только квалификацию, но и культурный капитал — умение ориентироваться в разных областях, владеть языком, на котором говорит образованный класс», — отмечает Вера Мальцева. И сам этот образованный класс, по словам Веры Мальцевой, на достигнутом останавливаться не склонен: «Международные сравнительные исследования устойчиво показывают, что взрослые с более высоким образованием, более прочной связью с рынком труда и лучшими социальными ресурсами существенно чаще участвуют в организованном обучении на протяжении жизни».

Неформальное и информальное образование в таких условиях вполне может стать частью стратегии fake it till you make it — делай вид, что ты стал тем, кем ты хочешь стать. Открытый интернет-рынок образования открывает значительно больше дверей тем, кто в образованный класс пока не входит, но достаточно упрям и мотивирован, чтоб войти. В одной из книг Артура Хейли говорится о герое из народной английской глубинки, мама которого заставляла его слушать радио, чтоб научиться говорить так, как “эти умники”, и герой в итоге смог одним из “этих умников” стать. Такой эффект сложно измерить в социологическом исследовании, но на качественном уровне трудно спорить с тем, что корпус материалов, на котором строится культурный код образованного класса, стал в XXI веке много доступнее, чем раньше.  

Сколько лет эдьютейнменту?

Термин edutainment не только очень модный, но и довольно новый: согласно некоторым не слишком надежным источникам, его использовали в Австралии еще в 1933 году, но Оксфордский словарь приводит его только сорок лет спустя, цитируя National Geographic. Но само явление куда старше. Самая первая официально научно-популярная книжка — «Беседы о множественности миров» Бернара Фонтенеля, вышедшие в 1686 году. Книга написана в форме шести вечерних бесед философа со светской дамой, в которых он излагает идеи Коперника и Декарта в форме галантного диалога. Подобные книги — например, «Ньютоново учение для дам» Альгаротти и «Астрономия для дам» Лаланда — продолжали появляться и в XVIII веке. В том же, революционном во всех отношениях, столетии Бенджамин Франклин превратил научные эксперименты в шоу — не ради наживы, но ради пропаганды научного знания он при максимальном стечении публики запускал воздушных змеев в грозовые облака и убивал электрическим током кур с индюшками. И все же — феномен интереса общества к университетской науке появился в середине XIX века, напоминает историк культуры Илья Кукулин.

«Во Франции в 1840-х годах очень популярны были лекции двух друзей — историка и философа Эдгара Кине и поэта и профессора славянских литератур Адама Мицкевича. Можно вспомнить и еще одного знаменитого тогда гуманитария — историка Жюля Мишле. Все они преподавали в Коллеж де Франс. В России, где цензура была существенно жестче французской, в это же самое время вызывали ажиотаж лекции о европейском Средневековье Тимофея Грановского. Интерес к публичным лекциям был связан не только с развлечением. Все эти гуманитарии обсуждали с обществом вопросы ценностей, которые касаются не только людей науки. Кине критиковал иезуитов и ультрамонтанов (сторонников светской власти папы римского), Мицкевич объяснял, что Запад нуждается в религиозном обновлении, а Грановский на примере европейского Средневековья говорил о том, что феодальные учреждения рождаются и умирают, и в этом современники видели и мысль о включенности России в европейский исторический процесс, и намек на то, что крепостное право рано или поздно должно пасть и в России», — замечает он. 

Но популярны были не только историки. В начале XIX века великий английский химик Хэмфри Дэви, открывший веселящий газ и несколько химических элементов, читал в Лондоне публичные лекции, на которые карикатуристы рисовали шаржи в газетах. Дэви можно считать профессиональным прапрадедушкой Bill Nye the Science Guy или Сергея Капицы, так что, разумеется, фигура ученого-шоумена не изобретение интернета. 

От университета к инфлюенсеру

И все таки почему мы не возвращаемся в университет за бесполезными, но нужными знаниями? Дело в том, что сами университеты в России предлагают довольно мало таких возможностей, а причины этого — весьма приземленные, считает астроном и популяризатор науки Сергей Попов. По его наблюдению, у российских университетов почти нет мотивации системно заниматься публичными лекториями: «Симбиоз вуза и популяризации обычно держится на мелких бытовых договоренностях («мы вам — бесплатное помещение, вы нам — раз в год день открытых дверей») и редко перерастает в постоянный формат; исключения вроде Нижегородского центра популяризации науки с отдельным зданием единичны. Причина, мне кажется, здесь структурная: платежеспособный спрос на лекции сконцентрирован практически только в Москве (отчасти в Петербурге), а университет — слишком крупная и неповоротливая структура, чтобы эффективно работать с такой узкой коммерческой нишей».

Платежеспособный спрос стимулирует гибкое предложение: в Москве и Питере организацией лекториев занимаются бары, парки, музеи, просветительские платформы, корпорации для своих сотрудников. Университеты в такой конкуренции проигрывают: их бюрократия неповоротлива и плохо работает с маленькими оборотами, а бесплатные лекции при текущей системе мотивации сотрудников непривлекательны и остаются уделом энтузиастов (которые в итоги оказываются встроенными в коммерческую систему вне университетских стен, иногда сохраняя исследовательскую или преподавательскую позицию в университете). В меньших городах, где платежеспособного спроса нет, у университета на рынке популяризации нет особой конкуренции среди частников, но нет и мотивации. Поэтому успешные инициативы никак не стимулируются, а зависят только от человеческого фактора.

Неформальное и даже информальное образование вполне может быть встроено в университет, но для этого оно должно перестать быть хобби или «шабашкой» для привлечения денег, а перейти в категории такой же педагогической нагрузки, как и лекции для студентов. Во многих европейских странах такая система внедрена в рамках так называемой третьей миссии — если считать первой образовательную, а второй научно-исследовательскую. В понятие о третьей, развивающей общество и сообщество, миссии вкладывают как различные стартап-активности и взаимодействие с промышленностью, так и непрерывное образование, неформальное или информальное — когда университеты предлагают курсы тем, кто не является их студентами или аспирантами. В зарубежных университетах, где третья миссия закреплена и внедрена, занятия для не студентов проходят активно и регулярно, ими занимается профессорско-преподавательский состав наряду с лекциями для студентов. В России о третьей миссии активнее многих Высшая школа экономики — она запустила проект «Университет, открытый городу» еще в 2016 году (правда, последние новости его сайте проекта датируются серединой 2022 года). Последнюю межвузовскую дискуссию на эту тему удалось найти в 2021 году. 

В Москве и Питере организацией лекториев занимаются бары, парки, музеи, просветительские платформы, корпорации

Процесс внедрения третьей миссии очень долгий, потому что должен включать одновременно и значительные бюрократические изменения, и культурную трансформацию профессорско-преподавательского состава или хотя бы заметной его части. И по мнению Сергея Попова, в России этот процесс осложняется особенностями преподавательского трудоустройства: «В странах с устойчивым пожизненным контрактом профессор держится за университет, который вписывает его в средний класс страны проживания, и это создает рычаг, позволяющий его отчасти “эксплуатировать” — просить читать лекции, участвовать в днях открытых дверей. В российских реалиях, где отношения профессора с вузом куда более хрупкие, эта логика не работает: заинтересовать преподавателя без прямого материального стимула почти невозможно, а перестраивать всю систему трудовых отношений ради лектория никто не станет. К этому добавляется рыночная механика: за спикеров теперь все чаще торгуются посреднические агентства, взвинчивая гонорары и подгоняя предложение под то, что хорошо продается, — а вузу с его бюджетной логикой в эту гонку вступать незачем и не на что».

На стороне онлайн-среды, по наблюдению Мальцевой, работают более простые вещи: она снижает порог входа (не нужно переезжать или подстраивать жизнь под расписание), встраивается в жизнь работающего человека и — в отличие от университета, организованного вокруг длинных дисциплинарных программ, — хорошо приспособлена под короткие, узко сфокусированные запросы. Обратная сторона та же, что и в разговоре о культурном капитале: интернет не демократизирует образование автоматически. По данным ОЭСР, 44% взрослых называют нехватку времени главным препятствием к обучению, и особенно уязвимы работники с низкими доходами и низкой квалификацией — те, у кого меньше всего шансов конвертировать доступный контент в устойчивую практику.

Человек, которому хочется верить

Выход образования из университетских стен, однако, демократизирует доступ к этому процессу с обеих сторон. Не только слушателю теперь не надо идти в библиотеку или аулу — и лектору тоже не обязательно иметь университетскую кафедру, чтоб получить доступ к кафедре виртуальной. Но Вера Мальцева советует не забывать, что просветителю придется выдержать невиданную для университета конкуренцию за внимание слушателя: «Сегодня образование вне университетских стен стало частью повседневной культуры и экономики внимания. Цифровые платформы резко снизили порог входа в обучение: чтобы послушать лекцию историка, разобраться в архитектуре, искусстве, психологии или искусственном интеллекте, больше не нужно поступать в университет, переезжать в другой город или подстраивать жизнь под фиксированное расписание. Образовательный контент оказался в том же экране гаджета, где уже живут музыка, новости и развлечения. Он стал доступнее, но одновременно вынужден конкурировать с ними за внимание. Поэтому образовательным форматам недостаточно быть просто полезными. Чтобы человек выбрал их в свободное время, они должны быть понятными, вовлекающими, эмоционально насыщенными и социально привлекательными».

А это делает более острой проблему преподавательской экспертности, которую подробно формулирует Илья Кукулин: «В процессе вовлечения публики в обсуждение академических тем возникает своего рода «тень науки». Популярность могут обретать люди, которые распространяют громкие заявления со ссылкой на науку, но эти заявления не являются результатами их собственных исследований или вообще не основаны на профессиональных научных данных. При этом любая экспертиза в соцсетях может быть подвергнута сомнению. Один человек говорит: я эксперт в том-то, а второй говорит: ты говоришь слишком скучно, иди теперь со своим знанием по известному адресу».

Образовательным форматам недостаточно быть просто полезными

Свежая академическая литература по маркетингу инфлюенсеров подтверждает наблюдение с другой стороны —
со стороны психологии доверия. Исследования параcоциальных отношений показывают, что доверие аудитории к блогеру формируется в первую очередь не экспертизой как таковой, а ощущением личной близости
и воспринимаемой искренности: подписчики, чувствующие эмоциональную связь с автором, склонны воспринимать его как надежный источник информации даже тогда, когда прекрасно понимают, что перед ними реклама или продвижение курса. Сильная параcоциальная связь повышает доверие подписчиков к рекомендациям и снижает скептицизм
по отношению к рекламе, поощряя решения о покупке и лояльность к бренду. В одном из недавних исследований влияние воспринимаемой искренности
и параcоциальной связи на доверие оказалось сопоставимым и совместно объясняло больше половины индекса доверия к блогеру. Иначе говоря: степень доверия чаще определяется иллюзией близости, а не дипломом за плечами.

Сергей Попов, астрофизик и популяризатор науки, высказывает, на первый взгляд, парадоксальную мысль: качество контента выше там, где меньше стимулов к его производству: «Проблема качества чаще всего связана не со злым умыслом, а с мотивацией: там, где не нужно бороться за тиражи, меньше соблазна гнать “желтуху”. Государственное или университетское медиа, которому не критично число просмотров, реже проваливается в фактические ошибки. Там же, где на кону лайки и продажи, даже добросовестный специалист рискует не перепроверить факт, который просто подтверждает его собственные взгляды. Похожая логика работает и в коммерческих лекториях, живущих продажей билетов и курсов: чтобы выжить, они вынуждены звать не обязательно лучших специалистов, а тех, чьи курсы хорошо продаются, и это структурно тянет в сторону инфлюенсерской, а не университетской модели доверия».

Как сделать интересное — полезным

Вопрос «как добиться пользы?» требует сперва эту пользу определить, и у Веры Мальцевой есть для этого своя методика: «Если человек шел за профессиональным переходом, разумно смотреть на доход и занятость — но и здесь данные неоднозначны: участие в массовых онлайн-курсах связано с большей вероятностью сохранить работу, но не с ростом зарплаты, а сертификаты чаще работают как мягкий сигнал работодателю, чем как замена диплому или опыту. Если же человек шел за интересом, общением или ощущением компетентности, эффект нужно искать не в деньгах, а в том, продолжает ли он заниматься темой, изменилось ли его поведение, появились ли новые связи. И тут есть системная ловушка: люди, которые сами записываются на курсы, обычно и без того мотивированнее и активнее прочих, так что простое “до и после” не доказывает, что дело именно в курсе, а не в характере тех, кто до него добрался».

Стоит различать неформальное образование, у которого есть заявленная программа и понятные результаты обучения (пусть даже без диплома), и просто приятное потребление контента без цели — оба формата законны, но обещают разное, и ждать от лекции «между делом» системного навыка так же нелепо, как обижаться на курс за то, что он не заменил диплом. Стоит смотреть не на харизму, а на то, подтверждает ли человек свою экспертизу в диалоге с профессиональным сообществом — публикациями, обсуждениями, готовностью к возражениям, — а не только аудиторией лайков. А еще — помнить, что ощущение личной близости к спикеру — самый сильный, но и самый обманчивый механизм доверия: он работает одинаково хорошо и на самого добросовестного ученого, и на самого бессовестного поп-инфлюенсера. Платформам же приходится балансировать между привлекательностью спикера и качеством его контента, чтобы свести баланс средств, затраченных на подготовку и продвижение курса, и полученных от него денег. Остается надеяться, что платформы при принятии решений будут помнить о том, что в конечном итоге именно репутация пространства, в котором общаются образованные люди и находятся знания, обеспечивает их долгосрочное существование и популярность. И приложат больше усилий к тому, чтобы этот имидж обеспечивался не только оболочкой, но и внутренним содержанием — прислушиваясь к профессиональному сообществу, слушателям и более критически оценивая потенциальных лекторов, — основатели «Страдариума», вне всякого сомнения, обладают необходимыми компетенциями для такой оценки, а также достаточным нетворком, среди которого найдутся эксперты, компетентные в чуть более далеких от них темах. 

Однако искать хорошего, увлекающего лектора — вовсе не грех, считает Илья Кукулин: «Есть люди, которые за всю жизнь в школе и университете не встретили ни одного интересного лектора, и я этим людям очень сочувствую. Но если людям повезло и они нашли “своего” преподавателя, то у них остается память о радости, с которой они приобрели знания. Эту память о радости важно удержать. Если она в человеке живет, то это гораздо больше и ценнее, чем просто прослушать курс и успешно сдать по нему экзамен. Это азарт, который рождается из познания, азарт, с которым ты можешь перепридумать себя и свои отношения с миром. А это очень важная способность для современного мира, который так быстро меняется».