07 СЕНТЯБРЯ 2026
Реальность, данная нам
Николай Чернышевский склонен был считать, что одно из важнейших предназначений искусства — воспроизведение всего, что интересно для человека в жизни. Исходя из этого не трудно предположить, что работы архитектора и художника Александра Бродского он оценил бы предельно высоко — музей «Полторы комнаты» воспроизводит разом
и советский быт, и внесоветское творчество, закусочная «Пища династии Минь» — и собственно китайскую закусочную, и наивные фантазии о ней, соседний «Шалман» — синтезирует почти утерянную эмигрантскую культуру пития, а «Приют невинных» в «ЗИЛАРТе» демонстрирует всю роскошь аскезы. Арт-парк Веретьево интересен как ностальгическое приключение, а «Ротонда» в Николо-Ленивце — просто способ наконец-то оглядеться по сторонам. Человеку современно-торопливому и поверхностному этого перечисления хватило бы, чтобы сформировать представление об интересах и мечтах самого Александра Бродского. Нам же кажется, что лучше дать слово ему самому. В преддверии выставки «Бумажная архитектура. Долгий ящик» в Музее Архитектуры с Александром Бродским поговорила Дарья Яржамбек.
ФОТО:
архивы пресс-служб
Слушай, как ты все успеваешь? Сколько у тебя сейчас проектов?
Не знаю. Не спрашивай. Я пытался посчитать, насчитал что-то 18, сбился и побоялся дальше. Штук 25. Кошмар. Я постоянно в каком-то падении. Хватаюсь и падаю. Как во сне. Мне, видимо, хочется успеть побольше сделать.
У тебя же куча помощников, бюро?
Нет, у меня всего один помощник, Антон Тимофеев. Cейчас огромный ремонт в бюро. Там все стало разрушаться и гнить. Кровля могла рухнуть. Потом началась война, и вся моя молодежь разъехалась по разным местам.
Как ты думаешь, есть архитектурная школа Бродского? У тебя есть ученики?
У меня нет учеников, есть, наверное, что-то вроде последователей, я бы сказал так. Если бы было можно, я бы сейчас нашел человек пять-семь с таким же подходом, которым нравится то, что я делаю, и из них составил новое маленькое бюро. Я очень на это рассчитываю. Но сейчас даже негде с ними посидеть побеседовать, не говоря уже о работе. В бюро ремонт.
Экспозиционная часть музея «Полторы комнаты»
Может, на даче?
Ну, на дачу надо ехать. Хотя Евгений Викторович Асс каждое начало учебного года привозит туда новую группу, которая поступила к нему в школу. Экскурсия, какие-то перформансы, они все осматривают и зарисовывают. А в конце дня выпивают и танцуют.
Расскажи про дачу. Это отца твоего?
Дачу основал дед. Отсидев десять лет в лагерях и выйдя в 1953 году, он не имел права вернуться в родной Ленинград и в результате сложных совпадений приобрел маленький участок на косогоре в деревне Новомихайловское под Москвой. Так образовалась дача, куда я был привезен непосредственно из роддома и где провел первые два года жизни. Потом вернулись в Москву и на дачу приезжали только летом.
Это тогда ты жил в коммуналке?
Да, прекрасная коммуналка была, чудесное место, просто очаровательное. А в семь лет я пошел в школу уже в новой квартире.
А дача была всегда. Отец умер в 1982 году, и мама туда уже не могла ездить одна, а у меня на много лет пропал интерес к этой даче. Там было все заколочено до 95-го года, когда у меня родился Сашок. Мы с женой и с ним поехали на дачу посмотреть, что там и как. Гигантские лопухи, крапива. Очень красиво. И это была такая капсула времени. Все, что было в хозяйстве с 53-го года, все осталось, мама ничего не выбрасывала. Чашечки, из которых я пил маленьким мальчиком, какие-то игрушки. Мы все открыли, стерли пыль и стали там жить летом. Мне все больше и больше там нравилось. А потом ковид. Нам предписали карантин на два месяца. Мы поехали на дачу и зажили там. И совершенно счастливейшим образом там остались. Мне уже вообще не хочется никуда оттуда уезжать.
«Полторы комнаты»
Некоторые твои работы приглашают сделать что-то, что обычно делают люди шести-семи лет. Есть такое, что ты цитируешь свой детский опыт?
Ну, да-да-да, конечно, что-то такое.
А есть прямые цитаты?
Есть одна. Это шарманка со снегом. Когда я был совсем маленький, у меня была игрушка. Маленькая прозрачная полусфера, внутри глицерин, нарисован лес, и снежок лежал. И там маленький ежик шел куда-то по своим делам, у него была палочка и узелок. Я ее офигенно любил. Она потом исчезла в процессе жизни. Но я все время про нее помнил. В какой-то момент меня осенило, что надо сделать такую штуку огромного размера. А да, все оттуда шло, из дачи, из каких-то деталей, фрагментов, воспоминаний. Там был дровяной сарай, где я нашел мумифицированную кошку. На поленнице лежала совершенная мумия, у меня хранится до сих пор.
Незнакомая тебе кошка?
Просто пришла и померла там. В общем, там масса всего. Воспоминания про родителей. Про деда, который там жил. Он был удивительный человек, дед, — такие люди существовали тогда — в нем не было ничего, что свидетельствовало бы о том, что он провел в лагере 10 лет. Никогда не вспоминал, ни слова, ни полслова. Дед очень любил оперы и стихи. Он с утра просыпался, начинал петь какую-нибудь арию или декламировать стихи. У него был очень сильный голос, так что вся округа слышала. Я запомнил только один стих. Он начинался словами «Позорной казни обреченный, лежит в цепях венгерский граф...».
Админская комната и лекторий в музее «Полторы комнаты»
Бабушка куда-то съехала, и мы жили
у нее в квартирке. Там постоянно какая-то была пьянка, толпа народу, все ночевали на полу. Нас никто не смел трогать, все знали, что мы делаем конкурс
Какие у тебя любимые поэты?
У меня есть шорт-лист. Очень короткий. Один из самых коротких шорт-листов в мире. Там три поэта. Пушкин, Бродский и Гандлевский. Всё. Я люблю, конечно, массу других поэтов, но есть три поэта, которых я все время читаю и многое помню наизусть.
А когда ты узнал Гандлевского?
Наверное, в 1980-х годах. Как-то раз я пришел в гости к Жене Ассу. И он говорит: «У меня тебе подарочек. Вот Сергей Гандлевский. Очень хороший поэт». Тоненькая брошюрка, страниц 20. Я открыл, стал читать. Я его читал, читал, читал. Потом подумал, как бы с ним познакомиться. Выяснилось, что у нас есть общие друзья. Я принес ему эту книжечку. Говорю: «Подпишите». Он так с уважением взял ручку и написал: «Александру Бродскому с приязнью». Я подумал, что за хрень? Что за мозги у этого человека? С приязнью. Мы с ним сразу подружились.
«Пища династии Минь»
Как начало происходить то, что потом стало называться «Бумажная архитектура»?
Это возникло в недрах Архитектурного института. Первый конкурс мы сделали с Ильей Уткиным в 1977 году. Мы с ним сошлись на почве Пиранези. К нам присоединился наш друг Егор Солопов, и мы сделали проект для конкурса международного театрального сообщества. «Театр будущего» назывался. Почему-то в МАРХИ дали слабину и разрешили всем делать международный студенческий конкурс вместо курсового проекта. Как раз совпало, что темой курсового проекта был театр.
Это было удивительно счастливое время, потому что мы вообще перестали ходить в институт. Мы поселились у Илюшиной бабушки на «Речном вокзале». Бабушка куда-то съехала, и мы жили у нее в квартирке. Там постоянно какая-то была пьянка, толпа народу, все ночевали на полу. Нас никто не смел трогать, все знали, что мы делаем конкурс.
Мы получили вторую премию. Премиями были поездки в разные страны. Нам досталась ФРГ. Мы страшно обрадовались, но нас не пустили — не дали характеристику в институте. Дело в том, что накануне наш курс провел два месяца на офицерских сборах. И меня с моим старым школьным другом там чуть не расстреляли как врагов народа по доносу одного милого однокашника. Нам припаяли антисоветскую деятельность и хотели лишить диплома. В конце концов нам как-то удалось выкрутиться, но за границу меня не пустили, как и двух моих соавторов.
Александр Бродский, «Ротонда», 2010
Инсталляция в рамках проекта «Русский контрапункт»
© Vladey
Вы расстроились?
Немного обидно было, но по большому счету плевать совершенно. Мы и так жили весело. Прошел год, и в 79-м году, когда мы пошли по распределению работать в ЦНИИЭП (Центральный научно-исследовательский и проектный институт экспериментального проектирования зрелищных зданий и спортивных сооружений имени Б.С. Мезенцева. — Прим. The Blueprint), их отдел кадров выдал нам характеристики, и мы поехали.
Как тебе было за границей?
По тем временам ничего круче поездки в ФРГ представить себе было невозможно. Две недели прошли как во сне. Нас поражала каждая мелкая деталь. Помню, какое впечатление на меня произвел впервые увиденный в каком-то туалете кран новой системы, где одной ручкой можно было регулировать температуру и напор воды. Однажды мы стояли на перекрестке во Франкфурте. Народ, машины, все такое иностранное, удивительное. И я увидел монетку на земле. Я ее поднял и думаю, что с ней сделать? У меня сердце забилось. Монетка. Местная такая. Вижу, стоит фруктовая лавчонка на улице, подхожу, и продавщица мне дает здоровенный банан. Я стою, ем этот банан и чувствую, что я, не знаю, где-то на Луне. Но потом мы там заскучали, конечно. Моют стиральным порошком тротуары на каждом шагу. Это нам осточертело за две недели, и мы приехали с большим кайфом в Москву. Грязь, осень. Мы с наслаждением во все это обратно погрузились, но истории об этой поездке рассказывались еще долго.
Александр Бродский, Илья Уткин, «Мост для настоящих путешественников», 1990
Предоставлено Юрием Аввакумовым
мы сделали страшную вещь.
Мы взяли лыжную палку. Срезали все выступающие части. Намотали на нее офорты и вбили в тубус. Как они потом это развернули, я не знаю
А потом? Вы лет 10 занимались этими конкурсами?
Мы начали делать японские конкурсы. Стали получать премии. Миллион иен (около 3500 советских рублей. — Прим. The Blueprint) получили с первого захода.
А вы эти деньги могли получить?
По почте приходил чек, и его надо было сдать во Внешторгбанк, после чего очень сложным образом валюта превращалась в рубли. В Москве на эти деньги можно было жить год и вообще ни в чем себе не отказывать. Мы получили один раз большую премию и раз семь поменьше.
Александр Бродский, «Мост памяти Третьего Рима», 1996
Это была целая компания людей, которая вот так вот посылала работы на заграничные конкурсы, да?
Да, да, эти конкурсы сделались очень популярными. До 1981 года частным лицам отправлять чертежи за границу было строго запрещено. В этот период было только два человека, официально, через Союз архитекторов, участвовавших в международных конкурсах в США и Канаде и получивших премии. С каждым это произошло один раз. Их звали Влад Кирпичев и Юра Москвитин. Первым человеком, отправившим проект на японский конкурс и сразу получившим первую премию, был Михаил Белов. Он свой проект отправил нелегально, через редакцию какого-то журнала, кажется, «Работница». Когда он узнал, что получил премию, очень испугался. Поднялся шум, потому что не знали, то ли его наказать, то ли, наоборот, хвалить и славить. Но все обошлось. Это был замечательный проект, и именно он открыл «эпоху бумажной архитектуры». И в этом же году запрет на отсылку проектов на международные конкурсы был снят. С этого момента все стало отправляться через Союз архитекторов. Твой проект мог не попасть в Японию, если тебя забарабанили здесь, в Союзе, что было безумно смешно, конечно. Назначался день просмотра. Все, сначала человек 10, потом 15–20, приходили в Дом архитектора, там на полу в коридоре расстилали свои проекты, все смотрели, кто чего сделал. Было очень интересно, по тем временам это было такое событие, бешеное. Приходили начальники какие-то там из международного отдела, смотрели. Потом все проекты сворачивались в большой рулон. И кто-то вез рулон на Варшавку в международный почтамт, а остальные шли в буфет. Так года три. Одинаковая процедура. Собирались, смотрели друг у друга проекты. Потом отправляли, потом пили. Потом с замиранием сердца ждали.
Дальше — почтовый ящик. Там лежит голубенький конвертик, длинный такой, с красными и синими полосочками по краю. Из тоненькой бумажки! Открыть страшно! Из Японии пришел ответ! Это как из другой галактики. Открываю. Там написано, что мы получили первую премию. И подписано: Шо Зо Баба. Какой-то известный архитектор там был в то время.
Так началась эпоха. Юра Аввакумов сделался историком и продюсером всего этого дела. Писал статьи, организовывал выставки и собирал архив. Он же придумал название «Бумажная архитектура». Первая выставка была в редакции журнала «Юность». Потом мы ездили в Париж, в Лондон, во Франкфурт. В какой-то момент уже каждый дворник знал, что такое «Бумажная архитектура».
Александр Бродский, «Предпоследний день Помпеи», 1997, фрагмент инсталляции
© Vladey
Александр Бродский,
Илья Уткин, «Между весной и летом», 1980-1991
Художественный центр Де-Мойн. Предоставлено Юрием Аввакумовым
→
А как ты стал современным художником?
А современным художником я стал очень просто. Я... Ой, я не знаю, как я стал. Я учился в МСХШ, думал, что поступлю в Суриковский и стану живописцем. Но папа сказал — надо в Архитектурный, а не в Суриковский совсем. Он показал мне дворик, там студенты всякие сидят, хиппи, я понял, что это место что надо, и поступил. Но я очень любил рисовать. Началось с того, что молодые ребята, у которых была галерея в Нью-Йорке, Storefront, в журнале увидели наши с Ильей проекты и связались с нами. Тогда уже можно было получить письмо из-за границы, это был 88-й год. Мол, мы хотим устроить выставку, которая называется «Сколько-то там лет непочтительности в архитектуре», пришлите все, что у вас есть. У нас тогда было штук 15 офортов, больших плотных листов. И мы сделали страшную вещь. Мы взяли лыжную палку. Срезали все выступающие части. Намотали на нее офорты и вбили в тубус. Как они потом это развернули, я не знаю. В Нью-Йорке тогда жил мой друг, Вова Радунский, работал в Галерее Рональда Фельдмана художником каталогов. Он увидел наши работы на этой выставке, пришел к Фельдману: «Советую сходить, тебе понравится». Тот пошел. В итоге мы сделали большую выставку в Галерее Фельдмана. Там было штук 30 офортов. А еще инсталляция. Гигантское гипсовое яйцо, огромные столбы с какими-то записочками, приклеенными к ним, и так далее.
А когда у тебя в России начались выставки?
Первая выставка была в галерее «Риджина», на тогдашней улице Кирова, на Мясницкой. Выставка называлась «Утопическая канализация». Я придумал такую штуку: под землю закопана труба огромного диаметра. Она проходит под разными городами, странами. А в ней — бесконечная Венеция. Канал, палаццо, их соединяют мостики. Плавают гондолы, ходят люди. Потом в 1988 году была выставка в Музее архитектуры, ключевая для меня, потому что там появилось очень много штук, которые я потом долго использовал. Называлась она «Точкисхода» в одно слово. Тогда я как раз начал работать с глиной. И сделал здоровенный сталинский дом, который тонул в черном масле. А внутри шел фильм «Семнадцать мгновений весны», было видно через окошки. Там еще была такая штука: морг, совмещенный с пивным баром. Там стояли пивные столы, лежали воблы раскуроченные, креветочные остатки. А за ними стенка, в которой были ячейки, и из них торчали бледные гипсовые ноги. Огромный стеллаж, до потолка. А в другом конце зала лежали такие же ноги, только гигантского размера. Шикарные ноги, очень красивые. И еще много чего там было. Я всю эту выставку потом раскурочил на глину, ничего не сохранилось. Негде было хранить. Потом из таких важных московских выставок для меня была «Кома» в старой галерее Марата Гельмана на Малой Полянке.
Выставка «Утопическая канализация», в галерее «Риджина», 1995
Вставка Рогинского в «Квартире №7»
У тебя миллион проектов, и многие из них — в доме Мурузи, вокруг музея «Полторы комнаты». Расскажи про выставку Рогинского в «Квартире №7».
Я Рогинского вообще плохо знал. И не то чтобы я его очень сильно любил. Мне казалось, что он эксплуатирует какую-то слишком очевидную тему, когда что-то вопиюще некрасивое становится красивым. Меня это немножко раздражало. А потом Максим Левченко стал коллекционировать Рогинского. Я посмотрел внимательно, и мне он стал гораздо симпатичнее. Кто-то сообщил Максиму, что в Москве есть склад, где хранится огромное количество Рогинского. А в это время он как раз купил квартиру на последнем этаже дома Мурузи. И он мне говорит: «А что, если взять Рогинского и повесить в этой неотремонтированной квартире». Мы с Машкой поехали на этот склад. Там стеллаж огромный, забитый работами. Нам начали показывать. Одну, другую, третью. Я говорю, не надо ничего показывать, я все понял. Звоню Максиму и говорю: «Слушай, давай так сделаем. Ты все, до последней картинки, привозишь в Ленинград. И мы из них всех делаем выставку». Он говорит: «Подожди, как все? Ты знаешь, сколько их там?». Я говорю: «Все будет хорошо, не волнуйся». Я точно знал, что будет все хорошо. Так мы и сделали: все без исключения работы с того склада (всего 250 с чем-то штук) привезли в ту удивительную квартиру, и за несколько дней была сделана выставка. Я применил старинный метод шпалерной развески, который, совершенно неожиданно для всех, кроме меня, идеально подошел и Рогинскому, и помещению. Как я и обещал, количество работ идеально совпало с площадью стен. Чего я совсем не ожидал — выставка имела оглушительный успех, причем экспозиция вызывала у публики едва ли не больший восторг, чем сама живопись.
Выставка IDEA FISSA в «Квартире №7»
Когда собиралась компания, я всегда спрашивал: «Как вы считаете, это рассвет или закат?». И почему-то всегда пожилые люди говорили «закат», а молодежь говорила «рассвет». И был звук волн
Но в успехе самой задумки ты был уверен?
Я до этого делал выставку Петера Меркли у себя в бюро. Он прислал мне штук 300 оригиналов. Гениальные все картинки. И написал: «Я тебе дал с большим запасом, ты сам выбери, что тебе надо». Я решил, не будем выбирать вообще. Сделаем так: натянем сетку на стену. В левый верхний угол вешаем первый листочек. Расстояние между листочками, допустим, три клеточки. И просто вешаем в том порядке, в котором они лежат. Часа через два мы заполнили всю стену. Осталась одна ячейка незаполненная в правом нижнем углу. Одна! Приехал Петер, посмотрел, совершенно офигел: красиво выглядит, черт подери. Я говорю: «Вот тебе бумажка А4 и мелок. Поставь подпись свою». И повесили этот листок на оставшуюся пустую ячейку.
«Приют невинных» в «ЗИЛАРТе»
Фото: Илья Иванов
Ты не так давно открыл бар на крыше музея «ЗИЛАРТ».
Это не бар, а произведение искусства из коллекции музея, в котором при желании можно выпивать. Называется «Приют невинных». У этого проекта есть предыстория. Когда-то мой друг Митя Борисов открыл на Никитском бульваре между своими «Жан Жаком» и «Джон Донном» кафе «Пролив». Мол, «Жан Жак» — это Франция, «Джон Донн» — это Англия, а между ними ЛаМанш. А я много лет хотел сделать маленький бар, в котором бы очень громко звучал шум прибоя. Маленькая дверь, за ней три столика и грохот волн. Когда я узнал про «Пролив», сказал Мите: «Не выделишь ли ты мне какую-нибудь комнату для моей идеи?». А там как раз была такая за сортиром. Это очень простая штука. Там главное свет и звук. Мы сделали свет, имитирующий не то рассвет, не то закат. Когда собиралась компания, я всегда спрашивал: «Как вы считаете, это рассвет или закат?». И почему-то всегда пожилые люди говорили «закат», а молодежь говорила «рассвет». И был звук волн. Запись сделал Леня Федоров, собственноручно и очень красиво. И все вместе создавало такую атмосферу, что люди там забывались, впадали в транс. Особенное место получилось. Называлось «Чайка-ласточка». Через пару лет по каким-то причинам кафе закрылось, и «Чайка-ласточка» тоже.
А спустя несколько лет я получил приглашение от «ЗИЛАРТа» сделать объект для постоянной коллекции музея. И у меня сразу возникла мысль сделать эту штуку. На балконе последнего этажа построен домик. Там шикарный вид на Москву. А главное, что там есть, — это комната с шумом волн. Оригинальная запись не сохранилась, и Леонид Федоров сделал мне другую. Не хуже, чем старая. Хитрость в том, что это место не считается официально музейным буфетом, это объект коллекции, произведение искусства. Поэтому в нем можно пить, курить, делать все, что угодно. Это не подвластно ни санэпидемстанции, ни пожарным, никому. Это моя работа, мое произведение. В нем можно жить спокойно, есть спальное место. Есть плиточка, сковородочка. Меню там очень простое. Я вспомнил цитату из своей любимой книги «Остров сокровищ». Старый пират пришел устраиваться в гостиницу. И сказал: «Человек я простой. Ром, свиная грудинка и яичница — вот все, что мне надо». Я решил, что это и будет меню. Я однажды там пожарил яичницу. Очень хорошо получилось.
Ты в бытовом смысле как будто меньше зависишь от времени, пространства, чем другие. Кажется, что ты один из самых свободных людей, которых я знаю.
Вряд ли. Конечно, я завишу от массы всего, от огромного количества обстоятельств. Но у меня действительно всегда как-то само получалось существовать отдельно, в какой-то капсуле, не знаю, плавающей среди всего. Я старался как-то весело и симпатично существовать в любых условиях. Не то чтобы я существую полностью без информации. Я прекрасно знаю, что происходит и происходило. Но это никогда меня не неволило, не влияло сильно на мою жизнь. Поэтому я никогда никуда не уезжал. Никогда не хотел свалить из страны. У меня всегда были мощные якоря такие, как мастерская моего отца, дача. Места, которые никак не отпускают.
Каково быть тобой в разное время — в Советском Союзе, в 1990-е и сейчас?
Большой разницы я не вижу. Мне говорят, чего там было хорошего при Совке? Все было ужасно. А было чудесно. Мы пили, гуляли, что-то там делали, рисовали. Играли в футбол и ни в чем себе не отказывали. У меня были счастливейшие детство, отрочество и юность. Притом что вот тут рядом сажали, помещали людей в сумасшедшие дома. Мое любимое время — 70-е годы. Я поступил в Архитектурный институт. Там были хиппи, музыка, рок-н-ролл. А параллельно происходили всякие — и хорошие, и нехорошие — вещи. Потом 90-е, страннейшее время. У меня как раз родился сын, и мы отлучились на четыре года, уехали в Нью-Йорк. Не эмигрировали. Там была работа, а в Москве не было. Но в целом тоже было как-то весело и нормально. Никогда не было никакой подавленности или депрессии от того, что происходит. Сейчас опять советская власть. Опять все сначала. Но и сейчас тоже очень много хорошего. Очень много и плохого. Если есть хорошее и плохое, я реагирую на хорошее, а не на плохое. Я как-то так устроен.
Выставка Cella/ kamera
Ты говорил, что прошлым летом на выставке в Бухаресте сделал объект, который давно хотел сделать. Расскажи.
Это инсталляция, которую я придумал лет 15 назад. Оля Свиблова делала выставку, посвященную освоению космоса. И мне пришла в голову такая штука. Космос, он там где-то. А мы тут. Изучаем его в помещении с очень низким потолком. В потолке дырки. К ним лестницы. Ты туда высовываешь голову — а там ничего нет. Пустота, полный мрак. Технически это непростая вещь — добиться полной тишины и темноты. Дорого. И тогда чтото не срослось. И тут меня пригласили в Бухарест. Говорят, делай, что ты хочешь. И мы сделали эту штуку. Это бывшая тюрьма, и выставка была посвящена тюрьме. Она называлась Cella/ kamera. Целла — это изначально священное пространство римского храма. Потом она стала просто комнатой, кельей, тюремной камерой. И наконец, есть фотокамера. Все это перемешано, и об этом выставка. Разные пространства, из которых ты пытаешься сбежать, попадаешь в другую камеру, и так далее, как во сне. И в большой комнате я решил сделать побег в какое-то другое пространство. Мы построили низкий потолок и в нем сделали пять отверстий.
Выставка Cella/ kamera
Александр Бродский на выставке Cella/ kamera
А за ними пустота?
Да. Там было тихо. Внизу была страшная жара, а наверху было попрохладнее. Люди совершенно обалдевали там.
Ты хотел, чтобы люди что почувствовали в этой пустоте?
Я не знаю. Но я думаю, что ощущение безнадежности изучения этого космоса. Там ничего нет. Все кончается здесь. Вот комнатка твоя. Низенькая. Лампочки горят, какие-то столики. Ты вылезаешь — а там ничего нет. Просто абсолютно ничего нет.
