«Мы вьем паутину искусства и ждем тех, кто запутается в ней»

Интервью с художником Евгением Антуфьевым

ФОТО:
АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

У художника Евгения Антуфьева — лауреата премии Кандинского и неоднократного участника Manifesta этим летом проходят разом две выставки на Севере Италии, сам же он старается не покидать Подмосковья, где обживает мастерскую и возделывает сад, а еще вместе с искусствоведом Екатериной Ланцман готовит книгу об этом не большом, но важнейшем для него уголке обитаемого мира. Оторвав Евгения от творческой рутины Екатерина обсудила с ним смирение, контроль, эльфийские леса и кривые плинтуса.

         Вскрытые пачки макарон, засохшие цветы в пыльных вазах и недочитанные газеты: в доме культового итальянского художника Джорджо Моранди в деревне Гриццана все осталось как при жизни хозяина. Евгений Антуфьев привез туда свои новые монохромные мозаики и вазы из алюминия: так один закрытый мир встретился с другим. Это первый большой проект Антуфьева за несколько лет — с женой и соавтором Любовью Налогиной они были заняты переездом в подмосковный дом-мастерскую и возделыванием сада вокруг, неудивительно, что и разговор наш неизбежно ходит вокруг да около этого рукотворного и непокорного Эдема.

Думала начать текст со слов «молодой российский художник Евгений Антуфьев», а потом поняла, что ты вышел из этого статуса. Все-таки многое уже сделано, и в этом году тебе сорок лет. Построил дом, посадил дерево.
Как ощущения?

Да, время идет, тело и искусство взрослеют. Я сам привык быть молодым художником и с искренним недоумением обнаружил в этом году, что имена на ярмарках и выставках мне незнакомы — это больше не мои сверстники. С другой стороны, мне кажется, я родился старым, среди пыльных книг и открыток из археологических музеев. Поэтому не чувствую дискомфорта взросления. Но деревья сажать — это теперь любимое занятие. Хотя для меня каждая выставка — это тоже посаженное дерево.

Деталь мозаики Евгения Антуфьева и Любови Налогиной

Выставка Frozen light в доме Джорджио Моранди

Знаю, что ты полностью ведешь зрителя по любой своей выставке. Помимо самих объектов все прилагающиеся к искусству вещи тоже делаешь сам: оформление стенда, если это ярмарка, часто пишешь тексты, даже меню для ужина на вернисаже в Италии разрабатывал. Что дает такой контроль тебе и зрителю?

Желание контролировать реальность вокруг себя — нередкое свойство художников и людей в целом. Это мешает смотреть искусство: первым делом я вижу криво повешенные этикетки, щели в застройке, отвисающие рамы. Последнее вообще приводит меня в бешенство: петли обычно дают небольшой зазор и рама не параллельна стене. Ну неужели нельзя использовать фетровые подкладки! Как-то я в эротическом фильме заметил криво поставленные плинтуса и даже специально сделал скрин...

Насчет плинтусов: что для тебя изменилось с момента переезда из квартиры в дом с мастерской? Помимо того что появился сад со всеми вытекающими.


Сад — отличная прививка для художников, одержимых тотальным контролем. Растения обязательно не вырастут или вырастут неправильной формы, неправильного цвета, на следующий год они все погибнут. Так я проиграл белому клеверу: после потраченных невероятных сумм на семена он целиком исчез с участка. Так что сад учит смирению. Постоянно продают фальшивые растения: в этом году выросло пять сотен тюльпанов ужасного оранжевого цвета. Их все-таки придется выкопать: тут уж никакого смирения. С реконструкцией дома тоже непросто. Все выходит настолько косое, что появляется желание все-таки сосредоточится на искусстве. А плинтуса пусть будут кривые.

Прежде чем обсудим выставку, расскажи, над чем ты работаешь сейчас? Нужна ли тебе передышка после монтажа?

Прямо сейчас сажаем спаржу, наперстянку и васильки. На очереди — тыква и перцы. Новые проекты я не люблю анонсировать в наше тревожное время, но могу сказать, что работаем над двумя выставками мозаик в Италии и одной про деревянные скульптуры. Пара европейских ярмарок тоже маячит. Еще хочу освоить чеканку по серебру, меди и латуни.

Дом Джорджио Моранди в коммунне Гризана 

Дом-мастерская Евгения Антуфьева

Диалог с Моранди — это не первый случай, когда ты помещаешь свои работы в пространство другого искусства. Раньше твое искусство оказывалось рядом с древними этрусскими скульптурами, работами Сергея Коненкова и Дмитрия Краснопевцева. Продолжает ли проект в Музее Моранди эту линию для тебя? И почему именно Моранди?

Идея всех частей проекта «Когда искусство становится частью ландшафта» была в том, что искусство большого уровня перестает быть просто красивым объектом, а становится частью природы. Чем-то привычным, как римские статуи — часть итальянских садов, а скифские каменные идолы — часть степей. Моранди, конечно, давно перестал быть просто художником, а является частью итальянского культурного ландшафта. Формат диалога с другим искусством — мой любимый. Потому что именно в таком диалоге ты узнаешь что-то новое и о себе, и о другом искусстве. И чем неожиданнее сочетание, там интереснее может получится. Я верю, что искусство можно сочетать в любых комбинациях. Главное — чтобы оно было настоящим.

Ты сразу планировал две выставки — одна в его доме-музее, а вторая в мемориальной квартире?

Изначально планировалась одна выставка, но в процессе подготовки я узнал про его летний дом, был им очарован и предложил сделать две выставки. В результате появились две параллельные выставки: первая Frozen Light — в доме, посвящена свету, а вторая Light Casts Shadow — в квартире и посвящена тени.

Выставка Light casts shadow в мемориальной квартире Моранди в Болонье
Фото: Ela Bialkowska
←

Выставка Frozen light

Детали мастерской Джорджио Моранди

Экспозиции в доме Джорджио Моранди в комунне Гризана. Спальня художника

Насколько легко сделать проект в Италии? Сначала Национальный этрусский музей, теперь дом, в котором никто и никогда не делал выставки, — каждый раз это вызов для твоей итальянской команды, должно быть.

Ну я уже немного итальянский художник, все эти годы не прошли зря (с Италией Антуфьев связан давно, через Фонд семьи Марамотти, которая в 2012 году приобрели его работы в корпоративную коллекцию. Художника более десяти лет представляет итальянская галерея Sara Zanin. — Прим.The Blueprint). Я в этом убедился во время подготовки. Сама коммуна, где располагается дом, небольшая и изначально называлась Гриццана, но после смерти художника жители переименовали ее в Гриццана Моранди. В этом доме никогда не было выставок. Даже цветы, засохшие в вазах, остались от его сестер. Свечи, расплавившиеся в подсвечниках, пачки макарон на полках, газеты на столе — там все точно так, как было при его жизни.
Это капсула времени: хозяева только что вышли, а все осталось прежним. В таком месте сделать выставку непросто. В Италии по любому поводу очень строгие правила, но секрет в том, что художникам можно все: настолько там любят искусство. Конечно, нужно, чтобы в твое искусство сначала поверили. Это самое сложное.

Моранди живописец. А ты никогда не работал с живописью. Я видела твои эскизы, они носят схематичный характер. Еще со школы ты все время что-то делал руками, началось с текстильных масок и идолов, потом был этап керамики, и теперь это бронза, дерево и мозаика. Учился ли ты академическому рисунку? Что думаешь о его месте в жизни современного художника?

Да, я максимально далек от живописи. Академическому рисунку никогда не учился и равнодушен к нему. Несмотря на то что это важнейшая вещь. Студентов так им замучивают, что у них пропадает желание рисовать. Ну и, если откровенно, тех, кто считает себя академическими художниками сегодня, разнесли бы в советских художественных институтах. А их, в свою очередь, в дореволюционной Академии художеств. Качество академического рисунка не выдерживает никакой критики сейчас. К тому же лично я наскальный рисунок всегда предпочту гравюрам Дюрера.

Детали мозаики Евгения Антуфьева и Любови Налогиной

Деталь гравюры Джорджио Моранди

Хочу поговорить о новых для тебя предметах и материалах. Появились черно-белые мозаики с совсем не мозаичной пластикой. Линия становится то тоньше, то толще, она ближе к рисунку и в строго монохромной палитре.

Да, это совсем новый тип работ. Мозаики в соавторстве с Любовью Налогиной мы обычно делаем с цветным камнем: малахитом, лазуритом, змеевиком, яшмой. А тут только белый травертин и черный мрамор. Они родились случайно. Мы решили сами сделать уголь для рисования: срезали в саду ветки яблони и в костровой чаше пережгли их. Он получился не таким калиброванным, как уголь из художественного магазина. И именно такая, местами плавная, местами дребезжащая линия дала новую пластику. А сочетание наших совсем разных рук дало неожиданный результат.

Впервые вижу твои вазы и скульптуры в алюминии вместо привычной бронзы.

Моранди красил объекты, которые рисовал, краской, чтобы размыть форму, не вытирал с них пыль, чтобы свет отражался определенным «рассеянным» образом. Вопрос отражения света мы пытались решить новыми материалами. Так появились работы из алюминия, которые отражают свет как пыльные объекты. В некоторые я добавил серебро и свинец, которые по-разному, но тоже приглушенно отражают свет.


Детали мастерской Джорджио Моранди

Детали мастерской Евгения Антуфьева

Вокруг Моранди есть некий культ и миф — одинокий отшельник, который всю жизнь рисует десяток ваз и бутылок, меняет композицию и снова рисует те же объекты.

Это совсем не миф. Другого известного художника, который так мало путешествовал, наверное, больше нет в истории искусства. Он практически не выезжал за пределы Болоньи, только за город, в свой дом. Иногда бывал во Флоренции, за границей был дважды. Весь мир ему заменяла мастерская и работа в ней. Когда он рисовал композицию, часто обводил свои следы на полу, чтобы на следующий день продолжить работу ровно из того же положения и не сдвинуться ни на сантиметр.

Мне очень близка идея закрытого мира, куда нет доступа ничему и никому. Как не может зло попасть в эльфийские леса. Только келью монаха я предпочту башне из слоновой кости, и при ней обязательно должен быть сад и мастерская. Гигантские пауки, конечно, таятся в тенях вокруг, но золотой шпиль пока что отпугивает их светом. Ты знаешь, вытащить нас с Любой из мастерской и сада практически невозможно. 


Да, у вас несколько разных мастерских в двух зданиях — отдельно для работы с бронзой, с деревом, с камнем. Все эти идеально развешанные стамески, японские пилы, разложенные по цветам камни: сокровищница какая-то. Сад для вас — тоже особенная большая история. 


Наблюдение за садом — это отдельная страсть, которая приходит с возрастом. Из-за монтажа выставок пропустил цветение тюльпанов, слив и яблонь. Но чем-то приходится жертвовать! 

Бронзовая ваза Евгения Антуфьева

В саду Евгения Антуфьева и Любови Налогиной

Насекомые — важный для тебя мотив. Расскажи про эти новые бронзовые цветки с пчелами.


Это мое любимое занятие сейчас — фотографировать насекомых в цветах. Как пауки вьют паутину, как их черные лапы скрещиваются, сами становясь линией. Этой весной наблюдал, как они ждут внутри бутонов мошек. Чудесная метафора для описания художников: мы так же вьем паутину искусства и ждем тех, кто запутается в ней. 

Сравнивать твои мастерские и дом с кельей Моранди неправильно, но давай поговорим об этом в разрезе художественной стратегии и образа жизни художника.

Я забиваю мастерскую совершенно ненужными предметами, от античных амфор до пластиковых китайских монстров, и в этом хаосе мне очень комфортно. Чудо Моранди было в абсолютном отсечении всего, что мешало ему работать. Его не интересовали художники, которые не пересекались с его практикой, ему были не нужны лишние вещи. В его комнате в доме — шкаф, два чемодана, чудовищно неудобная кровать и стол. В квартире он работал в своей спальне: кровать, стул, на который он клал шляпу, и предметы для натюрмортов вокруг. Чтобы попасть туда, надо было пройти через комнату сестер, с которыми он жил. Во второй половине своей жизни он был знаменит и обеспечен, но не купил вообще ничего и не заменил мебель. Ему ничто не было нужно. 
Мы совершенно разные художники. Наверное, единственное, что у нас в домах немного похоже, — это кухня. Белая плитка, минимум линий. Он любил ходить за грибами и приносил их из леса вместе с набросками ландшафта. Мы с Любой тоже любим ходить за грибами: набросков не приносим, но фотографируем перекрученные стволы деревьев.

Кухня в доме Евгения Антуфьева и Любови Налогиной 

Кухня в доме Джорджио Моранди в комунне Гризанна

У тебя дома все завалено книгами, в разговорах ты с легкостью цитируешь поэзию. И это во времена, когда многие жалуются на то, что читать, выбирать на это время сложно. Нас все время уносят виртуальные информационные потоки, и люди даже создают специальные книжные клубы. По какому принципу ты выбираешь книги для чтения, что читаешь прямо сейчас? 


Я страдаю так же, как и все! Читать стало невероятно сложно, сознание расфокусировано. Требуются невероятные усилия, чтобы сосредоточиться. В самолетах без интернета читать легче всего. Сегодня перечитываю коротенькое эссе «Орнамент и преступление» [Адольфа Лооса], а следом начну «Телефонную книжку» Евгения Шварца.


Ты живешь глубоко в лесу, и все, что тебе необходимо, есть в пределах участка. Как и Моранди, держишься вдали от богемной жизни. Это чтобы ничего не отвлекало? Нет ощущения оторванности или одиночества?

Мне нравится изолированная ситуация: искусство работает только при возможности концентрации. Во-первых, мы не одиноки, так как живем вместе с Любой. Мешают концентрации соцсети, и мы пытаемся избавиться от них, замещая прогулками по лесу и просмотром артхаусных фильмов. Ночами я работаю и одновременно разговариваю с Ольгой Свибловой. Это единственный человек, который не спит в поздний час и с которым можно обсудить всё, от вопросов садоводства до малоизвестных поэтов
60-х годов. Моранди она не знала, но рассказывает о встречах с Баскией, Бэконом, Джаддом, Кабаковым, Араки. Это для меня оживляет застывших идолов искусства. У Джармуша есть фильм «Ночь на земле» о случайных разговорах. Вот для меня ночь — это звонок от Ольги Львовны и вопрос «Спите?».

Окно в доме Евгения Антуфьева и Любови Налогиной 

Окно в доме Джорджио Моранди

Но отсутствие путешествий накладывает ограничения: свои любимые произведения Сезанна или Сурбарана Моранди, получается, знал только по репродукциям. 


Мне это очень близко. Я некоторые слова знаю только из книг, поэтому произношу их неправильно. Любимые скульптуры — Збручского идола, египетские гробницы, ацтекский нефрит — знаю только по картинкам. Постижение искусства через репродукции — это наша национальная особенность. Мы много обсуждали это с Любой, и она привела в пример, как во время обучения в институте тебе показывают черно-белую репродукцию Джотто, описывают ее своими словами, а потом на экзамене ты должен рассказать о Джотто людям, которые тоже его никогда не видели, но видели цветную репродукцию. Конечно, это создает совершенно особый способ восприятия искусства через отражение. Сияние Моранди мы видим отраженным во множестве репродукций и в других художниках. Например, в Краснопевцеве и Вейсберге — но речь не идет о копировании, они часть того света, что зажегся в Болонье. Так передается олимпийская эстафета: все несут факел, передавая огонь друг другу. Мне тоже досталась пара случайных искр.

Выставки Евгения Антуфьева Light Casts Shadow в мемориальной квартире Джорджо Моранди в Болонье и Frozen Light в загородном доме Моранди в деревне Гриццана идут до 13 сентября.