«А потом опять все падает в размазню жизни»

Разговор с художником Андреем Кузькиным

В Санкт-Петербурге на Левашовском хлебозаводе открылась персональная выставка Андрея Кузькина «Второй круг». Центральной работой стала инсталляция «Герои левитации» — три четырехметровые скульптуры 2010 года из хлебного мякиша и соли, впервые показанные после масштабной реставрации. Вместе с Катериной Вахрамцевой художник оглянулся в прошлое, заглянул в будущее и сформулировал настоящее чувство места.

— Открытие первой выставки «Героев левитации» было
очень запоминающимся благодаря въехавшему в галерею внедорожнику, который пробил стену и повредил одну из скульптур. Свидетели говорят, что вы мирно продолжили висеть в гамаке под потолком.

— Это была не авария, а курсовая работа ученика Кирилла Преображенского в Институте проблем современного искусства, все отделались испугом. Только Татьяну Прилипейко, журналистку «Эха Москвы», чуть порезало битым стеклом, но от госпитализации она отказалась. Я к этому никакого отношения не имел. Не могу предположить, что будет в этот раз и как питерская публика воспримет мои хлебные скульптуры. Надеюсь, что все пройдет гладко. Я не хотел бы никого оскорбить, хотя реакции могут быть разные.

— Учитывая тот факт, что в Петербурге тюрьма «Кресты» становится культурным пространством, — все пройдет хорошо. Может, там арестантские хлебные фигуры или шахматы тоже будут показывать. Насколько я помню, дебют ваших первых хлебных скульптур состоялся на Пушкинской площади?

— Не прямо на площади, а напротив «Макдоналдса», это Бронная улица, там рынок новогодний был. Художник Тимофей Караффа-Корбут тогда снимал квартиру в доме над «Бенеттоном». Квартира историческая, по преданиям принадлежала летчику Маресьеву — прототипу героя «Повести о настоящем человеке» и одноименной оперы, где поют «отрежем, отрежем Мересьеву ноги!». На самом деле в опере Прокофьева таких слов нет — это народное творчество. Но не суть. Квартира, видимо, была выставлена на продажу, и ее довольно задешево сдавали. Караффа-Корбут договорился с директором этого рыночка-ярмарки рядом, что художникам предоставят какие-то павильончики для привлечения публики. Помимо нас там торговали товарами народного потребления, а я притащил свои первые фигурки и жостовский подносик с надписью «Хороший художник — мертвый художник». Помимо искусства на столе стояла бутылка водки, два стакана и черный хлеб с колбасой в качестве закуски. Это было 30 декабря, то есть народ уже навеселе гулял. И я предлагал всем желающим выпить, после чего хватал человека за талию, поднимал и кружился с ним какое-то время. Это была акция «Левитация». Такое братание с народом, единение, символически — из одного теста. Кончилось это все тем, что было выпито две бутылки водки. Одну из них, получается, выпил я, потому что человек выпил и ушел, а я там стою дальше. Я упал на этот стол, все человечки посыпались в снег, и меня отнесли спать в квартиру Тимофея.

герои левитации

— А вы тогда их продавали, как потом в переходе, где у вас купили собачку из хлеба за 5 рублей?

— Нет. Опция такая была, это рынок, значит, все можно купить. Но люди не приценивались даже, они не воспринимали это как объект купли-продажи, скорее как развлечение.

— У ваших больших хлебных скульптур довольно интересная судьба. Вы писали, что в первых за все время существования с выставки в 2010 году чуть ли не крысы завелись.

— Мумифицированный труп крысы был обнаружен. Даже сфотографировали, но снимок уже затерялся.

акция «продажа в переходе»

— То есть она полезла в скульптуру в поисках пропитания?

— В общем, да. Если рассказывать всю историю, то я познакомился с фондом Stella Art Foundation и лично с Володей Левашовым. Кстати, забавное совпадение — новая выставка будет в здании Левашовского хлебозавода. Я пришел с этой идеей, принес эскизы будущих больших скульптур и предложил сделать гигантские статуи. Естественно, денег на производство никаких не было, я относительно молодой художник, начинающий. И они согласились. Собственно, делалось это все за продакшн, и скульптуры отдавались им за шаурму с колой, на которой я тогда сидел. Мне Левашов говорил, что вообще изначально хотели их выкинуть после выставки и не хранить. Хотя я добавлял соль, клей, чтобы это все было более живучим. Но сложилась ситуация так, что на эту выставку пришли Тереза Мавика и Сильвия Бурини. Они собирались делать выставку «Модерникон. Современное искусство из России» в фонде Сандретто Ре Ребауденго в Турине. Скульптуры уехали туда даже недосохшими, потому что лепилось это все за месяц на месте, прямо в выставочном зале. Каркасы мы с другом варили месяц до этого.

— А маленькие хлебные человечки из инсталляции «Молельщики» лепились три года?

— Их было 1104, но да, три года.

— А три-четыре огромные скульптуры — за месяц?

— На адреналине и на молодом желании кому-то что-то доказать — да. Два литра кока-колы в день, шаурма утром и вечером. И помощник был — узбек, который закидывал хлеб в мясорубку. Но каркасы, какие-то фигуры были выведены достаточно точно. Слой хлеба варьировался от двух до пятнадцати сантиметров. Сначала облепка каркаса, потом уже доведение формы. Выставка открылась в День космонавтики, 12 апреля 2010 года, — название «Герои левитации» случайно совпало.

— В Турине они выставлялись месяца три. 

Потом эта выставка целиком поехала на Венецианскую биеннале, благо там недалеко, на параллельную программу. Их затаскивали краном через окна в выставочный зал, потому что через двери они не проходили, хотя и были сборно-разборными. Там с ними фотографировался Анатолий Чубайс, туда приходил Илья Кабаков, был какой-то званый ужин со всякими звездами, где я чудил. В общем, было скопление всякого бомонда. К моим скульптурам там приценивался Саатчи, а Stella Art Foundation сказали: «Мы фонд, мы не продаем». К сожалению, при перевозке их замотали в стрейч-пленку, хотя их нельзя заматывать в целлофан — появилась плесень. Как говорят реставраторы, если плесень появляется, то вытравить ее невозможно. Потом в 2013 году была выставка современной российской скульптуры в Гааге, в дюне на берегу моря. Их и туда отвезли, и я приехал, реставрировал что-то. И после этого они лежали на складе. И лежали, видимо, в очень нехороших условиях. Во-первых, там завелись грызуны, их травили, и крыса внутри сдохла, потому что нажралась яда. Потом там завелись жуки, которых тоже травили и недотравили. В 2020–2021 году шли разговоры про выставку в Третьяковке со всеми скульптурными работами, — но она в итоге не открылась. И я собирался их реставрировать для этого, но не предполагал, что придется их реконструировать полностью.

молельщики

Я стал больше размышлять именно о человеке. И погрустнел сильно от этих размышлений

— Андрей Кузькин

— Я правильно понимаю, что при правильном хранении это довольно неубиваемая вещь?

— Понятно, что в материале заложена хрупкость. Но скульптуры — как живые люди, требуют хорошего отношения. У кого-то сохранились работы тех же лет, и ничего с ними не произошло. Главное — это соблюдение влажности и температурного режима, потому что хлеб набирает влагу из воздуха. С каркаса, который есть даже в маленьких скульптурах, ничего не отвалится. Сейчас я стал добавлять в смесь антисептик, который посоветовал Миша Миндлин как реставратор. Он защищает от жуков и от плесени.

— Как дальше развивалась судьба скульптур и как в их жизни появился коллекционер Игорь Суханов?

— Я был во Франции, мне написали из фонда с предложением скульптуры вывезти в чистое поле и оставить. Было сказано много ласковых слов, но в сухом остатке — либо забирай, либо выкидываем. Это было дикое предложение, на мой взгляд. Я подключил галерею Anna Nova — было принято решение, что скульптуры надо как-то спасать. Всем лично занималась бывший арт-директор галереи Лилиана Маррэ. Отбрехались на пару месяцев, вывезли их. Спасибо меценату Зое Галеевой, которая нашла помещение на бывшем заводе «Фрезер». И дальше реставраторы из Московского музея современного искусства — Таня Черная и Кристина Колякина — на чистом энтузиазме начали снимать этот старый хлеб. Сказали, что надо все очищать до металла. Потом я приехал, взял болгарку вместо их маленьких реставрационных ножичков и метелочек и все порезал на куски за три дня. Но пока я работал, здание, где все происходило, продали. А в какой-то момент — стали сносить прямо со скульптурами внутри. Мы готовились переезжать, но хотелось, чтобы они лучше высохли. В какой-то момент я пришел, там стоят люди с отбойными молотками, сносят стену. Все покрыто цементной и гипсокартоновой крошкой. От здания осталась коробка. И мы за сутки это все вывезли в срочном порядке. Хотели пристроить скульптуры в музей, но договориться ни с кем не удалось. Где-то посреди всей этой истории, когда мы счистили весь хлеб с каркасов, я встретил знакомую — я тогда рассказывал направо-налево эту историю, мало ли вдруг чего, — и она предложила отправить презентацию с условными сметами Игорю Суханову. Буквально через 2-3 дня мы созвонились, и он согласился помочь. Скульптуры я восстанавливал полгода.

— В этот раз уже без юношеского задора и кока-колы?

— Другая ситуация, другое время, другая страна, другое все. И скульптуры выглядят по-другому. Фаина Балаховская, которая писала текст к выставке, сказала, что они помолодели, стали более нежные. Они больше вызывают сочувствие, чем первые.

— Ваша поездка в село Потапьево Пителенского района в Рязанской области в поисках корней, результатом которой стала новая книжка, презентация которой состоится на выставке, тоже происходила в другой стране. Почему вообще возникла потребность поехать и среди незнакомых людей пытаться что-то выяснить про свою семью?

— Из чувства любви. С дедом у меня была максимальная любовь и взаимопонимание. После смерти отца, когда мне было три года, я жил в Нахабино и воспитывался в его семье. Родители папы во мне души не чаяли. Мама занималась своей жизнью и переживанием трагедии. После смерти бабушки в 1986 году мама забрала меня в Москву. Но я ездил постоянно в гости к дедушке — мы вместе проводили летние каникулы. Память и чувство любви выразились в конце концов в этой поездке. Вместо детских сказок на ночь он мне рассказывал байки из своего детства, как он жил в Потапьево, как рыбачил, охотился, про деревенский быт. Дедушка уехал оттуда в 1941 году. И вся эта история выросла исключительно из названия Потапьево, которое сохранилось у меня в голове только благодаря  его рассказам. В итоге мы нашли гораздо больше, чем ожидали. Это были эмоционально сильные переживания — такое ощущение единства, что ты вот отсюда. И чувство любви к этому пространству, к этим пейзажам и людям. Мы нашли дом, в котором родился мой дед. И я познакомился с Ларисой Ивановной, моей двоюродной бабушкой, которая многое рассказала про прадеда — что он работал с Маяковским в «Окнах РОСТА». Теперь понятно, откуда художественные наклонности в семье. Мой дед — подполковник инженерных войск, который хотел поступать в архитектурный. Бабушка учитель английского языка, а отец решил стать художником, полиграфистом. Сразу все встало на свои места, что это от прадеда все шло. Потому что он 40 лет подряд возглавлял драмкружок в этой деревне, строил декорации. Это такая деревенская интеллигенция, они учителями были.

— Вы в недавнем тексте вспоминали, что давным-давно, когда еще работали дизайнером, то рисовали гуашью картинки.

— До выхода на сцену (смеется). Я пять лет проработал по профессии, я этим зарабатывал деньги прежде всего. И что-то делал для себя, но не собирался это показывать как художник. Не существовал в этом качестве в публичном поле. У меня два близких друга — дизайнеры. И это вечная дилемма, потому что у них художническое сознание, они хотят самовыражаться. А основная задача — это продать что-то. И у меня тоже было примерно то же самое — ты что-то делаешь, а это на хрен не нужно. Поэтому я пытался какие-то проекты превращать в некое художественное высказывание, но мало кто это понимал и принимал. Я работал в студии ТГД у Васи Копейко и сделал им self-promotion-календарь. У Свена Гундлаха      была мастерская в том же доме на Вавилова — ему подарили этот календарь. А через два часа он пришел и говорит: «Ну, ребята, вы даете!». Был под впечатлением. Для таких людей, как Свен, — это норма. Но многое, что я делал, зарубалось заказчиками.

Свен Гундлах — художник, поэт, музыкант, участник группы «Мухоморы» и солист рок-группы «Среднерусская возвышенность» (если вы ничего не знаете про эту группу, вам в Музей «Гараж» на проект «Искусство на частоте 1980-х»). К началу 2000-х годов перестал заниматься искусством.

←

— Интересно, что еще до начала карьеры появляется фигура Гундлаха, который, правда, к тому моменту уже «завязал» с художественной средой. А как вообще произошло ваше столкновение с современным искусством?

— В 2004 или 2003 году мы поехали с мамой моих детей, моей бывшей женой, в Израиль. Там мы познакомились с Хаимом Соколом. Через пару лет мне надоели мои занятия дизайном, и я начал делать работы с мыслью о том, чтобы их выставить. По совету отчима [художника Евгения Гора. — Прим. The Blueprint] я перешел в материал, с гуаши вылез в цемент. Была такая серия «Объемные пейзажи». Потом Хаим приехал завоевывать Москву — поступил в ИПСИ и жил в сквоте в Хохловском переулке, все это было весьма маргинально. Мы с ним начали общаться. Там же появились Саша Повзнер и Тимофей Караффа-Корбут, а потом уже Арсений Жиляев, Александра Сухарева, Аня Титова. Как раз открылся «Винзавод». Была выставка «Верю», которую делал Олег Кулик. У Хаима были большие претензии к Кулику и к этой выставке, и он со своим ёрническим характером решил сделать выставку «Проверю». Там была показана моя инсталляция «Следы». Я расстелил большую тряпку в крестьянском дворе, и люди ходили по ней неделю, я их фотографировал, потом выставлялась эта «плащаница» и под ней семь фотографий. У Хаима там была инсталляция «Бабки и тачки», где из железных труб и тряпок сделаны бабушки и их тележки в противовес деньгам и машинам на «Винзаводе». С этого все началось. А еще, когда я решил, что хочу заниматься искусством, я стал рисовать эскизы будущих проектов и описывать их. На обложке импровизированного каталога этих эскизов было написано «концептуальные проекты» (смеется). Рубашка на крючке, чашка с надписью «Страшно» — самые ранние работы. Пользуясь своим дизайнерским образованием, я сверстал это все с описаниями и картинками, PDF распечатал. Интернета особо не было, я просто знал, что есть ГЦСИ, есть Крокин-галерея, какие-то точки на карте. Я пришел в галерею на Солянке, там меня послали, Крокин тоже отфутболил. Я пошел в ГЦСИ, подошел к охраннику, сказал: «Я художник, но хочу проверить, показать свои эскизы, можно здесь с кем-нибудь поговорить?». Охранник, позвонил наверх и сказал, что тут какой-то странный парень. Там была Даша Пыркина,        меня запустили, мы с Дашей поговорили, я показал свой буклетик. И она сказала: «Да, ты художник». И, собственно, она уже позвала меня на фестиваль «Стой! Кто идет?». Дальше все и понеслось.

инсталляция «следы»

Дарья Пыркина — кандидат искусствоведения, куратор, критик, сооснователь Московской международной биеннале молодого искусства.

←

— Вы сейчас упомянули, что до знаменитого перформанса «По кругу», где вы пять часов ходили в застывающем цементе, вы уже обращались к материалу. Расскажете подробнее?

— Я редко об этом говорю, но хлеб и вся эта христианско-тюремная символика уже потом наросла. В 2005 году меня человек как таковой мало интересовал. Я считал, что люди слишком сконцентрированы на своем пупке. А есть природа, пространство, земля, небо, какие-то большие космические стихии, и меня это интересует. Я хотел подобрать материалы: например, вода — это свинец. Действительно, вода похожа на свинец, особенно в ноябре. Мне нравится это время, когда вся зеленка сходит и остаются материальные первоисточники. И была такая серия объемных пейзажей, где были отлиты плоскости из цемента, и в них вставки — речки из свинца, небо — алюминий. А земля — это цемент и органика, всякая трава — нарубленная солома. И выглядело это все как слоеные пирожки — наслоение материалов. В какой-то момент мне захотелось туда человека поселить, в эту всю космогонию. И материал для человека — это хлеб, особенно с моей любовью к Хлебникову, Заболоцкому, вот этому всему.

перформанс «По кругу»

Если все отрефлексировать
и разложить по полочкам, то ни хрена не останется. А чувство любви — оно не логичное, его невозможно разложить

— Андрей Кузькин

— Получается, что вы персонально и попозже перешли от такого диссидентского модернизма с его космогонией к концептуалистскому искусству.

— Меня все-таки называют концептуалистским выкормышем. Потом я стал больше размышлять именно о человеке. И погрустнел сильно от этих размышлений. В результате пейзажи ушли, а хлебные человечки остались.

— Когда стало возможно нормально жить, занимаясь только искусством?

— Далеко не сразу. За мастерскую я сейчас плачу 7 тысяч рублей. Тогда платил, наверное, 4 тысячи. Жил я всегда очень скромно. Но двоих детей, понятно, надо кормить. Помню, была премия «Соратник», которую придумали Оля Лопухова  с Антоном Литвиным. Художники вручают премию тому, кто за год больше всего приглянулся. И человек получал, кроме грамоты, 100 долларов. С каждого брали по доллару, и выдавали 100 долларов в рамочке. Ну вот я эти 100 долларов из рамочки как-то вынул, отнес жене, чтобы ей было на что детей кормить. У Лопуховой как раз первые мои работы стали покупать, дизайном я больше не зарабатывал. Позже появился контракт с «Открытой галереей» Наташи Тамручи.

— И тогда уже в ваших работах, в акциях «Распил» с порезанными на квадраты картинами и деньгами из хлеба появилась критика рынка.

— Это естественным путем возникло, потому что одно и то же в разном месте в разное время либо стоит до фига, либо ничего не стоит. Хотелось во главу угла ставить честность внутреннюю. Естественно, я стал над этим стебаться и делать эти проекты. Пытался продавать в подземном переходе человечков — в галерее от 300 до 1000 долларов, а в переходе — за сколько дашь. Но в результате я, можно сказать, все равно коммерчески зависимый художник. Те же «Молельщики» ушли Шалве Бреусу, и я до сих пор живу на эти деньги. Если бы я был помоложе и порешительней, надо было вырыть котлован, туда положить этих «Молельщиков» и закатать в асфальт под автостоянку. И вообще сделать хлебную выставку целиком там и избавиться от хлеба, от телесности, от страданий и уйти вообще в какую-то другую степь, в какой-то райский мир. Но пока не получается.

Акция «Все впереди» состоялась 11 марта 2011 года в «Открытой галерее». Срок 29 лет несет поколенческий смысл: сыну художника будет столько же лет, сколько его отцу, Александру Кузькину, когда
он умер.

— А позже вы сложили все свои вещи из мастерской в ящики и заварили их на 29 лет.        Почему возникла потребность все начать с нуля?

→

— Желание символически пережить смерть. Нас всех это ждет, и надо подготовиться, помыслить себе это. Хаим Сокол немножко причастен, потому что он как-то сказал, что, когда человек умирает, родственники вызывают большой контейнер для вывоза мусора и туда все складывают. У меня помойка напротив мастерской, и я вижу иногда, что такие квартиры выгружают. Я принес оттуда кресло, еще какие-то старые вещи, даже нашел целый архив одной семьи. Есть максималистские вещи про смерть, про время, а есть любовь к предметам, найденным или твоим, с которыми ты прожил многие годы. И они у тебя ассоциируются с определенным моментом. Ценность этих предметов и собственных произведений равноценна для меня, они одинаково эмоционально нагружены. В этом проекте я решил все это обобщить, и после был год жизни без вещей — до того, как снова стал ими обрастать. И я стал лучше понимать, что я люблю. В мастерской купленных вещей очень мало — это в основном вещи с помойки, старье, но оно меня греет. Я здесь 20 лет, если не больше. А вообще это была мастерская моего отца изначально. И все те запакованные вещи были отсюда. Это не частная собственность, а МОСХовская мастерская. Я закончил тот же институт, что и родители, вступил в союз художников в 2006 году и попросил меня сделать соарендатором.

акция «все впереди»

— Что с ящиками и вещами из них будете делать, когда вскроете?

— Есть план, который вряд ли реализуется, потому что половина ящиков уже распродана. Это должна быть экспозиция в вытянутом помещении, четыре этажа. Первый этаж подвальный — на нем выставлены сами вскрытые ящики, металл. Второй этаж — искусственный свет, там выставлены вещи, которые не признаны искусством, — грязные носки, инструменты. На следующем этаже выставлены вещи, которые признаны искусством, — скульптура, графика, стихи. И тоже искусственный свет. На последнем этаже — окна, и там вообще ничего нет. Вот такая вот инсталляция — в 2040 году нужно сделать. Говорю для истории.

— После этого проекта на пике карьеры вы просто ушли в лес.

— Это тоже реакция на галерейную жизнь, которая не имеет отношения к действительности. Если только в этом жить, то все кажется ненастоящим. Саша Повзнер мне сказал, что «ты пешком ушел в детство». Был очень большой перерыв с 1996 года, когда дед умер, до 2012-го — я в Нахабино появлялся крайне редко, ездил иногда на кладбище. А потом стал туда пешком ходить, чтобы почувствовать что-то. Лес меня спас. Растворение в медийной выставочной деятельности — это ****ц. А здесь я делаю, что хочу. Контекст мне диктует… Одно и то же произведение в разном контексте — это разные произведения. Об этом я сделал не одну выставку. «Выставка удивительных вещей» и так далее. Вещь на помойке и вещь в выставочном зале — разные, хотя вещь одна и та же. Что бы ни происходило, я все равно буду ходить в лес в Нахабино и делать акции. 

 — Не могу не коснуться вашей эмиграции во Францию. У меня нет вопроса, почему вы уехали, мне интересно, почему вы решили вернуться.

— Потому что мне очень тяжело было там, всегда называл себя русским художником, привязан очень к местам, вещам и людям — в такой последовательности. Потому что лес, в котором я делаю акции, — это такая неизменная точка. Этот лес дает мне силы. У меня была ситуация — я туда иду, сил вообще нету, думаю, что обратно не дойду, надо такси вызывать. Обратно я шел, распевая песни. Я оттуда другим человеком возвращаюсь. Может, это архаическая привязанность к земле, к крестьянству — не знаю, откуда это все. Если все отрефлексировать и разложить по полочкам, то ни хрена не останется. А чувство любви — оно не логичное, его невозможно разложить. Если мы его начинаем раскладывать, то от него ничего не остается. И вот есть эти чувства, есть эти эмоции. Француз будет привязан к своей французской деревне, не знаю, роду или чему. Это такие архаические вещи. Здесь я получаю эти эмоции, а там — нет.

— То есть закапывание в землю в лесу во Франции во время акции «Сложность соответствия» никаких сил и никаких чувств не вызывало?

— Это по-другому просто. Я давно не делал таких жестких вещей, достаточно тяжелых. Но в моменте ты соответствуешь тому, что у тебя в голове. Ты получаешь освобождение от всего гнетущего. Потом ты смотришь уже и думаешь: что неправильно, где не дожал и не доделал, но в моменте все равно получаешь удовольствие, потому что это высказывание. Но во Франции было ощущение, что 80% меня отрезано. Осталось только тело, и никакой подпитки нету. Но если в начале здесь было ощущение отравленности всего вокруг, то потом стенка построилась между частным и общественным. Когда я вернулся, то был счастлив абсолютно, пребывал в какой-то эйфории полгода, наверное. Спасибо, Господи, что ты дал мне возможность опять здесь походить. Первый год во Франции был на энтузиазме — себя показать, мир посмотреть. Чем дальше, тем тяжелее, тяжелее, тяжелее. Антидепрессанты, депрессия и совершенное непонимание, зачем я здесь. Были выставки, но я вижу, что публике там это все не сдалось. А здесь я вижу интерес, вижу лица людей, глаза людей, что им это надо. Они ходят, смотрят, им это что-то дает. Там другой менталитет, другое восприятие искусства. Для них важны не смыслы, а пластическое совершенство и, возможно, оригинальность формы. А я вообще не об этом. 

Я с утра обливаюсь холодным душем — это похоже. Если бы я не обливался, наверное, надо было больше перформансов делать

— Андрей Кузькин

— И нет многолетней культурной традиции лепки из хлеба на зонах и в СИЗО. Расскажете, кстати, про ваш опыт работы с заключенными?

— Во Франции эти смысловые навороты никого не интересуют. А проект с заключенными стал возможен благодаря Сергею Ковалевскому из музейного центра «Площадь Мира» в Красноярске. Он мне предложил сделать выставку в СИЗО 1 (в народе — «Белый Лебедь»), где был небольшой музей. Я пришел туда и увидел, что там уже налеплено до фига всего, в том числе скульптуры в рост из гипса. А Ковалевский хотел, чтобы я сделал одну большую скульптуру. Я вместо этого предложил ему вариант, что я буду работать совместно с заключенными и мы будем лепить маленькие фигурки и рассаживать их в самых неожиданных местах. Начальство выбрало мне для работы двух человек. Это были первоходки — молодой парень и мужик лет 40. Парень не рассказал, за что сидит, сказал, что ему стыдно. А мужик рассказывал свою историю — пырнул ножом чувака, когда тот к его малолетнему сыну стал приставать. Дней 10 я туда ходил, с утра до вечера — фигурок 40 мы слепили. Но хлеб мы не жевали, а через мясорубку пропускали. Потому что по зэковской технологии надо, во-первых, жевать долго-долго, а во-вторых, через марлю продавливать. Фигурки все сгнили, музей закрыли. Активистка, которая этот музей организовала, уволилась.

— Удивительно: несмотря на то, что вы делаете физически тяжелейшие вещи, они не выглядят агрессивно, в отличие от московских акционистов и, к примеру, уже упомянутого Олега Кулика.

— А я кусаю только себя. Получаешь довольно много адреналина и ощущение настоящего момента. Ощущение, что ты живешь. Здесь ты сосредоточен, и ты пытаешься какие-то мысли, которые тебе кажутся важными, концентрировать в моменте. И телесно ты концентрируешься на них тоже. А потом опять все падает в размазню жизни, и надо опять что-то придумывать. Я с утра обливаюсь холодным душем — это похоже. Если бы я не обливался, наверное, надо было больше перформансов делать (смеется). Высказывание — это всегда освобождение. Потому что, если ты не высказываешь то, что тебя гнетет, это рано или поздно кончается плохо. Для меня важно, что если акция проходит, то она должна документироваться. Практически все снималось на фото и видео. Правда, была акция «Смотреть на воду», когда я выкинул напротив галереи Оли Лопуховой у храма Христа Спасителя в речку связку живописи. Я думал, что она красиво уплывет. А она покрутилась и пошла на дно (смеется). Многие работы появлялись из депрессии. Как мой друг Володя Мачинский говорит: «Ты занимаешься депрессионизмом». А тут я решил, что надо себя переломать и делать что-то такое, что должно человеку помогать. Я назвал это «теорией блага». Висит картина, она человека может вывести из депрессивных состояний, как-то на него положительно воздействовать. Я пытался рисовать такие картинки. Мне это все не нравилось, материл себя жутко в процессе: «Что, ты не можешь сделать что-то для людей хорошее? Что ты вообще за человек такой?». В результате я это утопил.

— Расскажите еще для истории, что не было задокументировано?

— Надпись на снегу палкой: «У нас нет другого выбора, кроме как доверять собственным ощущениям». Потом, правда, эта фраза была задокументирована в другой акции «Библиотека космонавта». Еще я сжег работы около Полиграфического института. Там две кафедры — РЖИК (рисунок, живопись, композиции) и ХТОП (художественное и техническое оформление печатной продукции). Одна про высокое искусство, а другая про дизайн. И там был конфликт — стали увольнять преподавателей пожилых с кафедры РЖИК, а студенты стали бастовать. Мне кто-то позвонил и говорит: «Ну, ты там уже известный перформансист, сделай что-нибудь». Я написал лозунг: «Вы уничтожаете мое прошлое и чье-то будущее, но мне на вас насрать, потому что вы тупорылые ублюдки». Ребята растянули этот лозунг, а я притащил папку институтских работ, полил их керосином и поджег. Бегал с факелом, приехала милиция, не знали, что делать — долго за мной бегали. Это нельзя было интерпретировать как митинг, потому что это была территория института. Все это закончилось легким испугом. Меня отвезли, отобрали шнурки, подержали чуть без составления протокола и даже лозунг дали забрать. Еще времена были не людоедские.

инсталляция «что-то не дает мне упасть»