Джунгли зовут

ФОТО:
REFIK ANADOL STUDIO FOR DATALAND, АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

20 июня в Лос-Анджелесе напротив Концертного зала им. Уолта Диснея открылся музей цифрового искусства и искусственного интеллекта Dataland. Юния Пугачева одной из первых перешагнула порог новой институции, чтобы оказаться в виртуальных дебрях Амазонки.

Data Pavilion

«Рад приветствовать вас в Dataland», — Рефик Анадол встречает меня у входа в собственный музей. Черные шаровары Margiela, на правом запястье зеленый бисерный браслет — из тех, что в Амазонии плетут неделями, бусина за бусиной, и в которые, если верить народу явановá, вшивают видение, полученное от растительного снадобья. Тому, кто понимает, дальше можно было не объяснять.

Мы знакомы семь лет — со времен, когда у Анадола была экспозиция в лос-анджелесской галерее Джеффри Дейтча, того самого, что когда-то подобрал с нью-йоркской улицы Жан-Мишеля Баскию и вывел в большой свет Джеффа Кунса. Тогда под крыло брали граффити. Теперь — искусственный интеллект. Галерею Дейтчу, кстати, построил Фрэнк Гери. В здании Гери стоит и Dataland, открывшийся как первый в мире музей искусственного интеллекта. Зал Диснея напротив тоже строил Гери. Куда ни посмотри — Гери; сам он умер в декабре, и Анадол говорит, что музей — то, чего Гери «хотел бы». Два здания одного архитектора смотрят теперь друг на друга через улицу. В одном играет живой оркестр. В другом — машина, которой скормили столетие записей этого оркестра. На концерт через дорогу город пускает бесплатно по средам; в Dataland бесплатных сред не бывает.

Официально это Museum of AI Arts. По сути — малока, общинный дом амазонских племен, тот, где жизнь и обряд под одной крышей, только высокотехнологичный: пять галерей, полтора миллиарда пикселей, Google Cloud, NVIDIA, L’Oréal с двенадцатью запахами тропического леса, биометрические браслеты. Совета попечителей нет, кураторской структуры нет, отчетности нет — музей частный и коммерческий. «Рефик и Эфсун предпочитают не раскрывать стоимость музея и состав инвесторов», — сообщили в ответ на прямой вопрос. Зато круг советников назвали охотно: арт-директор лондонской галереи Серпентайн Ханс Ульрих Обрист, бывший директор MoMA Гленн Лоури, директор LACMA Майкл Гован. С таким составом вопрос «искусство ли это» уже не выносят на публику — его решили заранее, за закрытыми дверями.

Рефик Анадол Фото: Dustin Downing

Biome Lumina — цифровая коллекция Dataland

Устроено все как маршрут. Тебя не выпускают бродить, как в обычном музее, где сам решаешь, у какой картины задержаться; тебя ведут через пять галерей в одном заданном порядке, из зала в зал, и обратно не повернуть. Свободы воли тут примерно столько же, сколько в очереди на аттракцион в Disneyland. Это драматургия не выставки, а обряда — срежиссированный путь от порога к точке, где тебя должно накрыть. Куда именно ведет этот путь, становится ясно не сразу.

На входе снаряжают, как перед погружением: открываешь ящик, достаешь браслет, который считывает пульс, температуру и проводимость кожи, и вешаешь на шею устройство с запахами леса от L’Oréal. Тебя оцифровывают раньше, чем ты увидел хоть одну работу. Этим про музей сказано все. Предполагается, что дальше ты в Амазонии. На практике половина запахов отдает дорогим стиральным порошком: глазам показывают единство мира, нос докладывает про отель после клининга.

Дальше начинается то, ради чего все построено. Спускаешься по эскалатору в Data Pavilion — самый большой зал, зеркальные изогнутые стены, колонны, 84 проектора. Это не лес и не выставка про лес, как ни старается пресс-релиз: это сон машины о природе. Поток данных, слепящие проекции, которые складываются то в киберграфику, то в ветвящиеся грибные сети, то в перенасыщенные цветы; круги света бегут за твоими шагами. Звук идет отовсюду — 250 динамиков, музыка Керима Караоглу пополам с настоящими записями леса и песнями явановá, — и пол под ногами в какой-то момент начинает кружить голову. Тот, кто бывал по ту сторону обычного восприятия, узнает этот язык раньше, чем успеет его назвать: сначала откликается тело. Обозреватель LAist назвала Data Pavilion «самым близким к измененному состоянию опытом, который можно получить, ничего для этого не делая», и ее на этом полу замутило. Меня — нет. Это я уже проживала

Latent Gallery

Data Pavilion

Следующий зал, Latent Gallery, переворачивает роли. Три прозрачных экрана LG откликаются на касание; сканируешь QR со своего браслета — и начинаешь рисовать «мыслящей кистью», как называет это Анадол: проводишь пальцем по стеклу, и через секунду на стене во весь рост распускается растение, которого никогда не существовало. В какой-то момент музей перестает показывать тебе лес и предлагает его досочинить. Незаметно для себя оказываешься уже не зрителем, а соавтором.

Птица приходит позже, в другом зале — зеркальном кубе Infinity Room, в инсталляции «Сон Руве Пину». Прозрачная колибри, которую вождь явановá назвал так после сна Анадола, несет в себе последний вздох древа мудрости; зал заканчивается записью брачного зова гавайской птицы Kaua’i ʻōʻō, сделанной в 1987 году. Этой птицы давно нет. После грохота Data Pavilion одна эта нота весит больше, чем весь миллиард пикселей.

— Сколько раз вы были там, по ту сторону?


Она засмеялась.

— Достаточно. Но мы об этом

не распространяемся.

Latent Gallery

Latent Gallery

Этот мистический слой тут не моя догадка. Анадол сам говорил, что нельзя называть серию работ Machine Hallucinations, не понимая слова hallucination, и что вещество, давшее ему это понимание, уточнять не станет. Колибри, которая теперь летает в том кубе за билет, пришла к нему, по его словам, во сне.

Самое умное в музее — не то, что машина рисует картинки. Этого добра теперь хватает и в тиктоке. Самое умное — что работа смотрит на зрителя. Пять тысяч лет мы смотрим на Ротко и что-то чувствуем, но холст никогда не почувствует нас в ответ. Dataland — чувствует. Браслет фиксирует, где ты замер, где участился пульс; в финальном зале, который называется Sanctuary, данные всех посетителей сливаются в живую цветочную скульптуру. Ротко не знает, плачете вы перед ним или проверяете сообщения. Dataland знает. Все вокруг нас сегодня хочет нас измерить: часы считают сон, телефон — слабости. Теперь и музей считает мурашки.

Infinity Room

Критики наточили ножи заранее. Джерри Зальц еще на выставке Анадола в MoMA назвал это «прославленной лава-лампой» и «скринсейвером за полмиллиона долларов». Самый жесткий удар нанесла Р.Х. Лоссин в e-flux, перевернув старую поговорку программистов: не «мусор на входе — мусор на выходе», а «ценность на входе — мусор на выходе». И добила: когда последние акры бразильского леса спалят ради бесконечного обучения моделей, явановá наверняка оценят симулякр. Музей про природу стоит на технологии, которая природу потребляет и превращает мудрость явановá в пигмент, запах и футболку. Ответ заготовлен: модель работает на возобновляемой энергии, и весь визит обходится в одну зарядку телефона. Звучит успокаивающе ровно до строчки, где сам музей признает, что независимо эти цифры не проверял.

The Sanctuary

Но обвинять Dataland в том, что это «аттракцион», можно лишь при допущении, что аттракцион не бывает искусством. Сикстинская капелла была иммерсивным опытом своего времени. Готические соборы строили не затем, чтобы прихожанин анализировал композицию, — а затем, чтобы он почувствовал себя маленьким перед чем-то огромным. Свет сквозь витраж, недостижимая высота свода, хор, от которого дрожит грудная клетка: полный сенсорный захват, рассчитанный до мурашек. Dataland делает ровно то же. Просто вместо Бога у него данные.

И вот тогда из-под музея проступает настоящий сюжет. Соборы строила церковь. Музеи строили государства и меценаты. Что происходит, когда новые соборы строят Google и NVIDIA? Кому принадлежит возвышенное в XXI веке — и кто берет за вход?

За вход берут много. Getty бесплатен всегда, MoMA стоит 25 долларов, в большинстве музеев мира потолок где-то на тридцати, и почти везде есть бесплатные дни и бесплатные дети. Dataland стоит от 49 до 129, членство — от 350 в год. Первый музей, где билет дороже входа в Лувр, а вся экспозиция посвящена тому, что все связано со всем.

Это и есть главное, что Dataland говорит о нашем времени, — и говорит точнее, чем хотел бы. Когда-то богатые покупали редкие вещи; потом стали покупать впечатления. Сегодня предмет роскоши — само состояние сознания, и Dataland торгует именно им. Миллиардеры давно скупили недвижимость у океана, частные самолеты и личное бессмертие — по подписке. Просветление оставалось единственным, что нельзя было заказать с доставкой. Теперь можно. Это первый храм для людей, которые больше не хотят ни религии, ни природы в подлиннике, но по-прежнему хотят того, что религия и природа давали: чувства, что ты не отделен от мира. Трансцендентность без догмы. Причастие, на которое записываются онлайн.

Видео: Юния Пугачева

Discovery Portal

Устройство с запахами леса от L’Oréal

Браслет, который считывает пульс, температуру и проводимость кожи

Подлинник неудобен. Традиционные церемонии племен Амазонии чреваты рвотой, ночью без сна, риском скатиться в безумие и требуют проводника, которому надо доверять. Собор требует веры, которой почти ни у кого не осталось. Природа — комаров и пяти часов на джипе. Dataland снимает все это и оставляет один пик: мурашки в кондиционированном зале, по предварительной записи, с твоим портретом в данных на выходе. Та же эволюция, что у всего премиального сегмента, — органика без земли под ногтями, медитация без монастыря. Вместо шамана — Google Cloud. Таких мест теперь будет много, и строить их будут не художники, а те, у кого есть серверы.

У защиты козыри не из бумаги. Обозреватель Artnet — ушла с выставки в восторге, с шестилетней дочерью за руку — заметила, что никто не стоит перед картиной, размышляя о химии пигмента; всех занимает изображение. Если Ротко искал возвышенное в шуме послевоенного консюмеризма, Анадол ищет его в эпоху бесконечной ленты. Гован уже сравнил Анадола с Дюшаном. Возразить нечего — кроме того, что Дюшан не брал с посетителя 129 долларов и не считывал ему пульс.

Data Pavilion

Остается мой собственный вопрос, который ни одна из сторон за меня не закроет. Если это будущее, что станет с искусством, которое ничего не считывает в ответ? С неподвижной поверхностью, которая ничего о тебе не знает, не меняет запах, не выдает футболку на выходе? Картина заставляет тебя проделать всю работу самому — войти, провалиться, вернуться другим. Dataland делает эту работу за тебя. Поэтому я и не знаю, тренирует он способность уходить вглубь себя или отучает от нее. Возможно, выйдет наоборот, и после полутора миллиардов пикселей один мазок, сделанный рукой человека, покажется почти неприлично личным.

Я вышла с токеном, на котором записана моя эмоциональная температура за полтора часа. Где-то на сервере лежит точная карта того, в какую секунду меня пробрало; через тридцать дней ее сотрут, если не попросить оставить. Я не попросила. Музей, выстроенный, чтобы меня измерить, не оставит мне на память ничего.

Переживание Рефика я поняла. Браслет на его запястье плели где-то в Амазонии, неделями, под песни, которых я не слышала; он искал способ повторить это для тех, кто туда не доедет. Мне пока ближе другое — холст, который висит и молчит и не знает, плачу я перед ним или нет. То, что было искусством до того, как оно научилось считывать пульс. На улице через дорогу стоял зал Диснея, играл живой оркестр, а где-то у меня в голове все еще звал кого-то голос птицы, которой нет.