Первая четверть

В молодой российской арт-среде долгожителей мало, так что юбилеи принято отсчитывать пятилетками. Однако галерея Люмьер в этом году празднует юбилей настоящего, ватиканского масштаба, важнейшей институции в отечественной фотоиндустрии исполняется четверть века. Начали отмечать выставкой «Страна Наума Грановского» на «Левашовском хлебозаводе» а продолжать будут до самой осени. Куратор и историк-фотографии Никита Слинкин встретился с основательницей галереи — Натальей Григорьевой-Литвинской, чтобы убедиться: у проекта демонстрирующего нам застывшие мгновения прошлого, впереди большое будущее.

Фото:
Дмитрий Булин

Про первые шаги

Фотографическую галерею — нонсенс на российском арт-рынке — придумало два креативных и амбициозных человека: мой супруг Эдуард Литвинский и его близкий друг [речь идет о коллекционере Марке Патлисе. — Прим. The Blueprint]. Для двух обеспеченных, интересующихся искусством, интеллектуальных людей это была своеобразная игрушка, которую они хотели сделать и посмотреть вообще, что это будет, куда «кораблик» поплывет. Уговорили меня этим корабликом порулить первое время. Я достаточно системная натура, сделала большой ресерч, разобралась в том, как это работает на западных рынках, как это должно работать у нас, и поняла, что муж мой и его друг, которые придумали эту галерею, о многих подводных камнях даже не догадывались. 

Начинали мы еще в ЦДХ — тогда, в 2001 году, покупка произведений себе в коллекцию ассоциировалась у людей с «Арт Москвой». Место нам досталось маленькое, очень скромное, но очень заметное. Это был эксперимент. 

Галерея имени Братьев Люмьер в ЦДХ
на Крымском валу

←

Про советскую фотографию

Начали мы с советской фотографии. Во-первых, мы ее чувствовали лучше, во-вторых, я до сих пор считаю, что советская фотография — это отдельное уникальное явление, которым мы можем смело гордиться. Было закономерно начинать с нее. И первые два-три года мы занимались только этим, показывали авторскую печать 1920–1950-х годов… и вызывали недоумение среди тех людей, которые тогда приходили в ЦДХ. Люди подходили и спрашивали: «Что это вообще такое? Из какого чемодана вы это достали, у меня у дедушки такие же!».

Владимир Лагранж, «Голуби мира», 1962
© Владимир ЛАГРАНЖ / Галерея Люмьер

А я видела, что во всем мире получается, и решила разобраться — а что вообще с коллекционированием советской фотографии происходит? Понятно, что какие-то коллекционеры были, хотя это были скорее собиратели, увлеченные люди. Приятные, одержимые, но их было очень немного. Да и самой советской фотографии, если мы назовем это рынком, было ничтожно мало. Мы начали углубляться в творчество конкретных авторов — [Бориса] Игнатовича, [Наума] Грановского, [Эммануила] Евзерихина, других — и поняли, что винтажных отпечатков, с помощью которых можно сделать экспозицию, не хватало для того, чтобы раскрыть их творчество. Что, если делать что-то более серьезное, выходить за стены нашей галереи, нам нужно выходить в современную печать и работать с негативными фондами. Так появилась идея находить в архивах негативы, которых не хватало в авторской печати, открывать ограниченные тиражи, получив 100-процентные гарантии от владельцев авторского права. 

Мы стали выкупать авторские фонды, негативные фонды, расширять свою коллекцию. Буквально через два-три года мы прорвали стену окупаемости, пусть и продавали по сегодняшним меркам за смешные деньги. Сейчас, когда мне кто-нибудь рассказывает: «Помнишь, я приходил к тебе в ЦДХ и покупал винтаж Евзерихина за 300 евро?», я все время говорю: «Принеси мне его обратно, я за тысячу куплю».

Борис Игнатович, «Атланты. У входа в Эрмитаж», 1931
© БОРИС ИГНАТОВИЧ / Галерея Люмьер

Владимир Мусаэльян, «Крым. Пионерлагерь "Артек". Л. И. Брежнев в гостях у артековцев», 1979
© Владимир Мусаэльян 
/ Галерея Люмьер

→

Про западную фотографию

Мы не отказались от советской фотографии, но для московского арт-рынка это какие-то игрушки, к деньгам и реальному бизнесу это не имеет никакого отношения. Я уже в то время имела достаточно хорошие связи с западными галереями, дилерами, фондами, авторами, потому что постоянно путешествовала и общалась с ними. И мы поняли, что надо пробовать выходить на западную фотографию. Первый такой прорыв был в 2005 году, когда мы сделали выставку Уильяма Кляйна. 

Делали ее вместе с другой галереей — выкупили часть работ, а часть взяли на консаймент. Сделали выставку-продажу из оригинальных отпечатков, подписанных Кляйном. Это были международные цены, абсолютно стандартные на всем международном рынке. Но для людей, которые пришли, услышать «тысячи и тысячи долларов» за фотографический отпечаток — это был нонсенс. Однако мы не сдались и поняли, что уж если мы затратили на это свои силы, энергию и деньги, то надо продолжать. 

Уильям Кляйн, Nina + Simone, Rome, 1960
© William Klein / Courtesy Lumiere Gallery

Про бизнес
и любовь

Мы пошли двумя путями: у нас есть вот эта преданность советской фотографии, это, наверное, основное наше направление. И есть западная фэшн-фотография, начиная с 1920-х и заканчивая концом ХХ века. Могу сказать точно, что советская фотография — это не про бизнес, это про любовь. А западная фотография — это про деньги здесь и сейчас. 

С бизнесом все банально — я зарабатываю не на своих клиентах, я зарабатываю на тех условиях, которые мне дают авторы на Западе и мои дилеры, прибыль моя формируется там. У меня есть твердое убеждение, что цена в Нью-Йорке, цена в Москве и цена в Париже на Патрика Демаршелье должна быть одинаковой, и этот принцип я выдерживала начиная с 2005 года — с выставки Кляйна. В итоге позиция победила рынок и люди начали понимать, что проще купить у Наташи «Люмьер» здесь, в Москве, и повесить у себя дома, чем тащить эту работу из Нью-Йорка со всеми вытекающими. 

Патрик Демаршелье, Christy,
New York, 1990
© Patrick Demarchelier / Courtesy Lumiere Gallery

Про работу
с молодыми
фотографами

Мы не занимаемся молодыми авторами. С советской фотографией понятен период, авторский вклад, уникальность фотографической школы, а здесь — больше вопросов, чем ответов. Нет молодых имен, которых бы мы брали и поднимали и пытались растить. Даже цели такой никогда не было.

Я всегда от молодой фотографии стою особняком. Могу даже объяснить почему. Я бы не хотела убеждать своих коллекционеров, которые верят мне как себе, что из этого автора что-то получится. Автор может стать менеджером Сбербанка, релокантом, водителем автобуса и прекратить заниматься фотографией по множеству других причин. А я сейчас попытаюсь «его продать» и объяснить своему клиенту: купи его, потому что я уверена… Есть другие галереи, которые вас в чем-то убеждают, — и ваше дело, доверять им или нет. Я не беру на себя такую ответственность.

Про шестидесятников

Еще одной вехой стала выставка «Фото 60–70» в 2008 году, когда я начала заниматься шестидесятниками. Это был переломный момент и в моей личной истории как коллекционера и галериста. Я никогда, кстати, с Олей [Свибловой] не говорила на эту тему — почему она не занималась ими в те годы? Почему-то руки не доходили, а они еще были живы. Тот же самый [Владимир] Лагранж, [Игорь] Гневашев, литовцы — целый пласт эпохи. Это тема, которую я, мне кажется, процентов на восемьдесят разработала, хорошо себе представляю, у кого что есть, и, конечно, в моей коллекции есть большинство лучших работ того периода. 

Понятно, что Евзерихина, Игнатовича и [Якова] Халипа я уже не застала. А здесь, среди шестидесятников, были живые люди: у меня складывались отношения с [Антанасом] Суткусом, я ездила в Литву, я помню всех этих живых авторов. Владимир Лагранж, [Юрий] Транквиллицкий, Володя Мусаэльян — это все люди, с которыми мы тесно общались, просматривали днями и часами их работы, слушали их рассказы. Сейчас я отбираю работы для юбилейной выставки, которая пройдет осенью, и понимаю, что помню каждую, помню, откуда она у меня. Наверное, это самая яркая часть советской фотографии, потому что она связана с очень теплыми человеческими отношениями и воспоминаниями.

Про закрытие Центра

Центр фотографии [имени братьев Люмьер на «Красном Октябре»] забрал 13 лет моей жизни. Для меня это были 13 лет, когда не было ничего — ни семьи, ни детей, только постоянная работа. Это было здорово, но очень тяжело. Поэтому, когда пришел ковид и все паниковали и кричали: «Что делать с арендой? Что делать с бизнесом?», я села и поняла: «Вот тот момент, когда я могу закрыться!». 

Ты же не можешь закрыться, когда у тебя открыты западные рынки, нет ковида или еще чего-то, что вокруг нас последнее время происходит. У тебя на пять лет расписаны выставки, подписаны контракты. А здесь — все выставки остановились, все контракты слетели, и я поняла, что это как раз тот шанс. Это была выставка Ги Бурдена, на ней как раз это все произошло. Понятно, что мы делали видео, аудиогиды, пытались показывать людям, что они могут ходить по этой выставке онлайн. Пытались как-то себя спасти, но в голове я уже приняла решение, что пора, пора. 

Про новую жизнь

Нынешнее здание [галереи Lumiere на Большой Полянке], оно нам давно принадлежало. Это прекрасный московский особняк, который был создан именно для галериста, коллекционера… и вот настал тот момент, когда я могу заниматься только коллекционированием, помогать своим любимым коллекционерам и уже отпустить эту сумасшедшую ситуацию с выставками. Мы переехали сюда в 2021 году, и у нас было несколько месяцев передышки, счастья, когда мы занимались только книгами и уличными проектами. И я думаю: «Господи, как же хорошо теперь будет, тихо, спокойно! И я буду себе потихохоньку  жить в обнимку со своими любимыми фотографиями». 

Но про коллекцию начали узнавать и говорить: «Давайте делитесь!». И теперь у нас опять достаточно обширная деятельность, которую мы тоже любим и ведем, — мы помогаем всем дружественным музеям нашими работами. В МАММ был Грановский, с Еврейским музеем — нашими постоянными партнерами — сейчас делаем «Битву за Москву», делали с ними большой проект «20–30-е годы», осенью будем делать «Советскую фотографию»… Поэтому наша деятельность, как ни банально звучит, она никогда галерейной не была в чистом виде — может быть только пару первых лет в ЦДХ. 

Про книги

В книгу я влюбилась в те же 2000-е годы, когда мы активно ездили на Paris Photo — там огромные издательские секции, от которых было не оторваться. И там если не каждая вторая, то каждая третья фотографическая книга — произведение искусства. Я — человек, который вырос на хорошей иллюстративной книге из детства, и я это очень люблю и ценю. Для меня листание, просмотр этих книг тоже дело жизни. 

Поэтому и с издательской программой все закрутилось, завертелось, и я не могу остановиться. Мы издаем как минимум одну книгу в год, а в этом году у нас выходит три или четыре. Это тоже наша миссия. Я как-то говорила Евгению Березнеру [искусствовед, куратор]: «Я не знаю, зачем я это делаю, вообще кому это нужно, эти книги?». И он мне ответил: «Даже не думай об этом. Пройдет еще 15-20 лет, и это будет единственное, что останется в библиотеках университетов. И советскую фотографию будут учить по твоим книжкам». Отпустило.

Издательское направление принципиально для меня важно, как и советская фотография. От западного направления я, наверное, в какой-то момент была бы готова отказаться и передать его своей команде и дочке, а вот здесь уже вложены даже не то что силы и деньги — вложена вся жизнь, и нельзя это оставлять, надо довести до ума, пока есть возможность.

В этом году мы сделаем — в первый раз за наши 25 лет — книгу по самой коллекции. Это будет к сентябрю, к открытию юбилейной выставки в Еврейском музее «Советское фото из коллекции Галереи Люмьер». Наша коллекция сегодня — около 15 тысяч отпечатков, в книге, я надеюсь, покажем где-то 250 работ. Не то что самые любимые и ценные, но в большей степени те авторские уникальные отпечатки, которые редко покидали стены нашего архива. 

Про |catalog|

Я сейчас первый раз на выставке |catalog|  решила сделать сегмент по советской фотографии. Мы заявили тему «Движение». Понятно, что там будет один из наших китайских авторов, покоривший сердца коллекционеров на прошлой выставке [Чжан Боцзюнь], и фэшн-фотография, и [Говард] Шатц, который работает в жанре движения с профессиональными спортсменами и танцорами. Покажем авторскую печать [Альберта] Уотсона, но дело даже не в этом. Я поняла, что очень хочу показать советскую фотографию, потому что ее вообще перестали показывать. Раньше «Глаз» хоть как-то ее привозил на разные ярмарки, пусть на маленькие стенды, и люди ее хотя бы видели. А сейчас ее вообще никто не показывает, кроме нас. А у нас ее достаточно для того, чтобы ей хвастаться и самим удовольствие получать. Поэтому тема движения будет расширена не только китайскими, американскими и французскими именами, но и будет показана нашими классиками, начиная с Ивана Шагина и до 60-х годов. 

Альберт Уотсон, Gail Elliot, 1989
© Albert Watson / Courtesy Lumiere Gallery

Михаил Трахман, Фестиваль молодежи и студентов. На улицах Москвы, 1957 
© Михаил Трахман / Галерея Люмьер

Чжан Боцзюнь, You. Flourishing Flowers, 3, 2020
© Zhang Bojun / Courtesy Lumiere Gallery

Говард Шатц, Shawn Crawford, sprinter, 2001
© Howard Schatz / Courtesy Lumiere Gallery

работа Олега Целкова «Мужские туалеты» у натальи дома

Про жизнь с искусством

У меня все стандартно, как у людей, которые сами коллекционеры или работают с искусством: я не могу жить с тем, что я продаю. Иначе ты придешь домой — и ты опять на работе. Дома висит то, чем я профессионально не занимаюсь, но мне это нравится. Либо это подарки близких, которые знают мои вкусы и интересы.

Работая на ярмарках, мы смотрим на стенд напротив нас. Сижу и смотрю четыре дня, поэтому гарантированно, что я что-то с этого стенда куплю. Висел [Олег] Целков на |catalog|, я смотрела, смотрела, смотрела... «Мужские туалеты» — работа достаточно эффектная, мощная… Но тема немного жестковата все-таки для дома, мягко скажем. А мне нравилась. И муж тоже приходил и все время говорил: «Слушай, хороший Целков!». Закончилось тем, что я купила его и подарила любимому мужу. Теперь живем в столовой с мужскими туалетами.

[Ринат] Волигамси мне нравился всегда, и Саша Шаров [основатель Галереи 11.12] мне говорил: «Сколько ты можешь его хвалить, просто купи!». На зимнем |catalog| пришла и сказала: «Все, я забираю, скажите Саше, что я его купила, пусть он напишет мне, сколько это стоит». Живу с ним в гостиной, радует каждый день.

На прошлом |catalog| стенд Люмьер был напротив «Триумфа». Мы все друг друга знаем уже десятки лет, но общаться катастрофически некогда. Ярмарка дает эту возможность, и это жутко важно.  Часто приходил Дима [Ханкин, сооснователь галереи «Триумф»]. И вдруг я вспоминаю и говорю: «Дима, я помню АЕСов [AES+F]», которых вы выставляли в «Балчуге» в свое время. Он показывает, как они их выставляли с Емельяном [Захаровым, еще одним сооснователем галереи «Триумф»] в Лилле на площади.  

Таких историй более чем достаточно. Конечно, как и любой коллекционер, я больше всего люблю последнюю купленную работу и жалею о тех, которые пропустила. Их, конечно же, больше. Но это и есть тот маленький движок, позволяющий любить и обладать достойным искусством.  

Про фотографию дома

В гостиной, конечно, есть фотографии, и это в основном подарки — либо авторов, либо близких людей, и так исторически сложилось, что именно эти отпечатки на эту главную, видную всем стену попали. И они — спасибо защитным стеклам — висят и совершенно не меняются. 

Была печальная история с работой Херба Ритца — черной манекенщицей на белом фоне. Мне ее подарили, я ее оформила, повесила и забыла. И вдруг пару лет назад я прохожу мимо нее и понимаю, что почему-то моя модель давно уже не черная, а какая-то светло-коричневая. И я поняла, что у меня работа разрушилась, ее просто больше нет. Я в ужасе — сам Ритц уже умер, понятно. Открываю эту работу, начинаю все демонтировать и понимаю, что я решила подложить темно-коричневое паспарту, которое отобьет паспарту от белого фона. Но у меня белое паспарту — музейное, а коричневое — не музейное, и тот токсичный материал, который был на нем, разрушил полностью всю работу, авторский винтаж хорошего формата. 

Фонд Ритца прислал официальный отказ на замену и реставрацию. Подняла на уши всех американских партнеров. Пара лет писем от достойных людей в рынке — и мне перепечатали работу взамен утраченной. Они вырезали все его печати, все подписи, наклеили на отдельный музейный картон, сделали мне новый отпечаток, вложили эти подписи, написали документ, что все это соответствует этому отпечатку. Урок на всю жизнь был усвоен.

← херб ритц, Алек Век, 1998