28 СЕНТЯБРЯ 2026
«Я женщина, рисую
для женщин, и покупают меня женщины»
Разговор с художницей Олей Австрейх
Алина Григалашвили отправилась на юго-восток Англии, чтобы поговорить
с Олей Австрейх — неоднократной участницей Cosmoscow, новоиспеченной выпускницей академии Трейси Эмин и художницей из коллекции Мадонны.
ФОТО:
Катя туркина
Маргейт — маленький британский город в графстве Кент. Кроме моря у него есть три негласных символа: Джозеф Мэллорд Тернер, Трейси Эмин и парк аттракционов Dreamland. Все они друг с другом связаны. Тернер называл Маргейт местом самых прекрасных «небес» (закатов) в Европе — он смотрел и писал их через окно маленького дома своей возлюбленной миссис Бут. На месте этого дома сегодня стоит построенная в честь Тернера галерея Turner Contemporary, а прямо перед ней — маленькое здание с башенкой и часами, Droit house, в котором когда-то взимали пошлину с прибывающих в Маргейт кораблей, и на фасаде которого теперь висит большая неоновая надпись I Never Stopped Loving You. Это одна из знаковых световых неоновых работ Трейси Эмин — самой значимой современной британской художницы. Она выросла в Маргейте, недавно вновь вернулась сюда жить, и эта надпись — ее признание в любви родному городу. Другое признание — ее макет американской горки, точно повторяющий старую деревянную горку 1920-х годов из «Дримлэнда». Его хотели сносить, но к кампании активистов подключилась Трейси, и парк сохранили. Макет стоит на огромной выставке Трейси в Tate Modern, которая идет до конца августа — и на открытие которой меня, большую фанатку Трейси, провела выпускница арт-резиденции Эмин, художница Оля Австрейх.
В пока еще узких кругах Оля и сама еще один символ Маргейта. В 2024-м она поступила в T.E.A.R. (Tracey Emin Art Residency), переехала в Маргейт и собирается здесь остаться.
Я приехала к Оле первым поездом из Лондона в самый жаркий день июля. От зноя нас спасали темный подвальный зал «школы», где сейчас проходит выпускная выставка второго потока выпускников (Оля показывала мне свои работы, одна из которых получила главный приз T.E.A.R.), кондиционер в ее студии (кого здесь только не было — от Ханса Ульриха Обриста до Мадонны), водная горка в Dreamland (с нее съезжаешь в двухместном «бревне», и тебя окатывает водой), а также мороженым в Angela’s Ice и пивом в пабе с видом на море. На этом маршруте и было записано первое интервью Оли за последние полтора года, потому что во время учебы давать интервью не разрешают.
У тебя в студии висит лист бумаги с надписью Never Trust A Man Whose Eyebrows Meet. Что это такое?
Если честно, это хит моей студии. Он много раз спасал меня от неловкости перед гостями. Это цитата из «Красной Шапочки», переписанной Анджелой Картер с фем-гейзом и потом экранизированной Нилом Джорданом. Там бабушка в начале говорит: «Никогда не сходи с тропы, не ешь упавших яблок и никогда не доверяй мужчине, у которого срастаются брови». Подразумевается, что такой мужчина и есть волк. Женщины от этой фразы на стене приходят в дикий восторг и говорят: «Never Trust A Man — точка, остальное не важно». А мужчины триггерятся и, чувствуя угрозу, трогают брови.
Правда? Я видела фото Ансельма Кифера в твоей студии
на фоне этой надписи и сразу посмотрела, не срастаются
ли у него брови. Он не триггерился?
Нет, Кифер, по-моему, ничего не заметил. Он больше на маленьких работах ink on paper сфокусировался. А вот с другими гостями от галеристов до коллекционеров бывало, с иронией, конечно. Вообще, я женщина, рисую для женщин, и покупают меня в основном женщины. Меня это бесконечно радует.
Почему? Не то чтобы я не понимаю, но, наверное, стоит объяснить.
С женщинами у меня случается самый классный коннекшн. Мужчинам же часто воспринимают искусство только головой. Сейчас все на свете обидятся! Ладно, мужчины тоже классные есть: мой муж, например; мой учитель Вадимир Дубосарский, или тот же Кифер. Или, у меня был прекрасный разговор с основателем White Cube Джеем Джоплингом. Интеллигентнейший мужчина, уделил много внимания. «Это ты, это твое альтер эго, в них столько сингулярности, у тебя такой путь интересный. Видно, как это все устроено — какие вневременные твои образы». Я почувствовала себя увиденной.
На всех твоих работах на выпускной выставке — женщины. Расскажи про них.
Это действительно мои альтер эго, я их так называю. Кстати, ты ничего не узнаешь на этой работе? Это интерьер деревенского дома в Абергавенни, который я заскринила у тебя в сторис. Мне понравились камин и кресло, они стали зацепкой, как построить интерьер в комнате, — остальное уже моя фантазия.
Вообще сейчас я работаю так: очень много рисую, пока не найду что-то, чего моя голова заранее придумать не могла. Если бы я делала эскиз, я бы никогда не сказала себе: «Сейчас нарисую дом и женщину, которая ползет». Это рождается только в процессе. Обычно сначала отталкиваюсь от какого-то конкретного референса. Очень часто это либо мама, либо я сама, либо какие-то уже существующие персонажи.
А потом постепенно все начинает жить собственной жизнью.
Мужчины у тебя в работах совсем не появляются.
Да, они исчезли. На моих ранних работах было очень много моих друзей-пацанов. Жизнь была другая совсем, безумный карнавал. Потом они стали пропадать, и единственным, кого я продолжала рисовать, был Никола (Пророков, муж Оли. — Прим. The Blueprint.). Он мне позировал для серии «Пловцы», которая распродалась на Cosmoscow в 2022-м. А потом случился перелом, новая глава. Опять эскапизм, серия Odds Winds, история о бегущих девушках. Непонятно, к чему они бежали — или, может, от чего-то.
Оля Австрейх на фоне своей работы Sometimes I Wish I Could Be Someone Else, 2026
Ты переместила фокус внимания с внешнего мира внутрь себя?
Да, сегодня в картинках есть мой опыт как женщины — и коллективный женский опыт. Есть определенные тропы и архетипы, начиная с Библии, со сказок. Есть то, что нам дали сестры Бронте и Джейн Остин — серьезное отношение к женскому опыту. Женщина становится человеком с живым умом и воображением. Есть огромная разница, что было «до» и «после» них. И меня, если честно, до сих пор раздражает, сколько вокруг этого культурного сексизма. Если тебе нравятся сестры Бронте или, не дай бог, фильм «Грозовой перевал», то это сразу считается чем-то девчачьим и несерьезным. Хочется спросить, вы вообще читали? Это мощная литература. Есть огромная преемственность: Вирджиния Вулф обожала Бронте. Это целая цепочка. Конечно, во многом это истории о тяжелой судьбе женщины и коллективном женском опыте преодоления этой судьбы. С вопросом о том, можешь ли ты на нее повлиять или нет. И в своих картинах я как будто выбрала такую позицию, где у героинь всегда есть выбор, агентность. Для меня это очень важно. Иногда мне кажется, что каждая работа — это маленькая пьеса. Какая-то сценка. И хочется верить, что именно в этот момент мои героини способны что-то изменить.
Я знаю, что даже к самой Трейси — признанной суперзвезде — до сих пор многие относятся снисходительно (особенно мужчины, разумеется), сопротивляются тому, чтобы относиться к ее искусству всерьез. Как ты считаешь, положение женщин в искусстве хотя бы меняется?
Мне кажется, выставка Трейси — очень важная точка. Но при этом у меня есть ощущение, что сейчас, наоборот, происходит какое-то схлопывание этой повестки. Сексизма все равно очень много. Искусство, которое делают женщины-художницы, складывают в отдельную коробочку, как-будто это ниша такая. Оно существует не совсем на равных. Например, про Трейси постоянно говорят, что ее искусство confessional, sensual. Вот все эти слова.
Которые вроде бы положительные, но с сексистским подтекстом.
Да. Потому что, если бы ты говорил, например, про Кифера, ты бы использовал совершенно другой язык. Ты бы сказал, что это прорывное, радикальное, монументальное искусство. А слово confessional сразу помещает художницу в какую-то другую категорию. Мы просто не используем один и тот же язык по отношению к мужчинам и женщинам. Поэтому мне кажется, что и бодипозитив, и разговор о женском искусстве сейчас во многом откатились назад.
Ты сталкивалась с предвзятым отношением к своему искусству?
Скорее косвенно. В московской арт-сцене много снобизма. К любому проявлению уязвимости зачастую относятся с презрением. Конечно, это обобщение, когда-то у меня сложилось такое впечатление.
Оля Австрейх на фоне своей работы The Secret Life of Dora, 2026, на выпускной выставки в Маргейте
Коллективный женский опыт снова и снова связан с преодолением судьбы. С вопросом о том, можешь ли ты на нее повлиять или нет
Почему вообще уязвимость маркируется как что-то «женское»?
У Кабакова есть инсталляция «Как сделать самого себя лучше»: стоит стол, стул, на нем висят ангельские крылья, горит лампа, на столе лежит тетрадь. Разве это не невероятно уязвимая работа? Как человеку стать лучше? — Для этого ему надо стать ангелом. Кабаков главный, большой художник, никто никогда не назовет это confessional или sensual. Эти слова к нему просто не применяют.
Ты этого не боишься, даже как будто назло этому действуешь. У тебя много моды в работах: туфли, юбки, платья, воротники.
Мне кажется, у меня была цель сделать эти образы вневременными. Одежда не привязана к какому-то конкретному периоду. И точно не привязана к современности. Платье становится скорее доспехом. Ты одновременно его заложница, но оно же тебя и защищает. Вообще одежда — очень важный художественный инструмент.
Но розового цвета у тебя в работах раньше было больше. И он был ярче.
Да, у меня в Израиле появилась такая аддикция к этому флуоресцентному розовому. Мне кажется, он очень хорошо отражал вайб изнурительной жары, в которой ты живешь нон-стоп. Все вокруг становится похоже на мираж. Думаю, оттуда и пришла любовь к такой палитре. А потом, когда я поступила к Трейси, у нас были разные индивидуальные задания с ней. И если ты прислушиваешься к тому, что она просит тебя сделать, а не выкаблучиваешься, не думаешь, что ты самый умный и лучше все понимаешь, то это работает. Нужно быть открытым. Кого-то она просила завести цветок — я хочу, чтобы ты понял, что такое заботиться о чем-то. А мне она дала задание месяц рисовать только в черно-белой палитре. Вообще убрать цвет.
Как она это аргументировала?
Была задача выкристаллизовать subject matter, проявить суть и не прятаться за цветом. Я слегка возмутилась сначала, как-будто тебя лишают чего-то. Но все равно решила попробовать. И в итоге это оказалось одной из ключевых вещей за все время учебы, это спровоцировало большой скачок вперед, потому что я перестала опираться на цвет. К тому же у меня и самой уже был запрос уйти от своей привычной палитры. И это очень помогло.
Как началась твоя история с Трейси?
Я открыла ее для себя достаточно поздно, году в 2020-м. И потом появилась новость, что она заболела раком. Помню, я тогда подумала, как будет обидно, если с ней вдруг что-то случится, я же только о ней узнала. А через какое-то время мне попалась статья на The Guardian о том, что она победила рак, и там в конце было написано, что Трейси собирается открыть школу в своем родном городе Маргейте. Я спрашиваю: «Никола, а ты знаешь, такой город?». Он говорит: «Нет». Мы его погуглили и, я клянусь, дальше все было как в кино. Я сказала: «Мне надо попасть в эту школу».
Оля Австрейх в своей мастерской в резиденции Трейси Эмин
если ты прислушиваешься к тому, что трейси эмин просит тебя сделать, а не выкаблучиваешься, не думаешь, что ты самый умный
и лучше все понимаешь,
то это работает
Расскажи про этапы поступления.
Сначала ей делают единый файл со всеми заявками из опен-кола. Без имени художника, возраста, страны — только живопись. Она смотрит и буквально говорит: next, next, next, ok stop. Ее должно зацепить. Дальше, если это произошло, она смотрит трехминутное видео, в котором ты рассказываешь про себя, свои работы, и это должно быть обыкновенное видео, снятое на айфон, без монтажа и так далее. Они оценивают, какой ты человек.
Это важно?
Это важно, потому что нас всего девять. Часть успеха затеи в том, чтобы все сработались.
А в целом художнику важно быть хорошим человеком?
Важно, потому что художник — это не вещь сама в себе. Художник — это диалог с миром, с другими людьми. И если ты говно, то это повлияет на то, что ты несешь с собой.
Как ты узнала, что тебя приняли в школу?
Дальше мы приехали в Англию, без каких-либо новостей от резиденции, то есть в пустоту, без запасного плана. И это было очень страшно, потому что ты ждешь непонятно чего. Меня ни разу в жизни никуда не брали по опен-колу. И вдруг — такое попадание в яблочко. Я очень хорошо помню судьбоносное чувство внутри. И тут мне приходит письмо, что я в шорт-листе 20 людей из 900 отправленных заявок.
Дальше уже была личная встреча?
Да, последним этапом было интервью. Я приехала в Маргейт, иду в школу и, представляешь, встречаю Трейси на дороге просто. Первый раз ее вижу вживую. Она останавливается, смотрит на меня очень долго и спрашивает: «Are you lost?», я говорю: «Нет-нет, у нас с вами будет интервью через час», а про себя думаю: «Вау, ничего себе». Она меня узнала. А дальше была сцена как из клипа Raining Man Джерри Холлиуэлл: пустой огромный зал, тишина и длинный жюри стол, за которым сидят Трейси и директорка школы Элисса. И вдруг оказалось, что Трейси очень милая женщина.
Хороший человек?
Она чудесная и очень душевная cat lady, которая ходит со своим чайным термосом, любит все cute, маленьких мышек, маленьких птичек и говорит таким детским голосочком. Трейси-художница — лютая, а есть Трейси как человек — очень милая, любящая, заботливая, очень по-матерински настроенная к нам. Она раскрылась, и интервью прошло совершенно потрясающе. Мы говорили обо всем: о жизни, о политике, о футболе. Потом начали смотреть мой скетчбук. У меня все было сделано голубым карандашом, ей это очень понравилось. Я почувствовала себя уверенно, что могу просто быть собой. Потом она спросила, была ли я на ее выставке. У нее тогда открылось большое сольное шоу в White Cube, на которое мы сразу пошли. Я ни разу не видела ее работы вживую. Для меня это был настоящий вау-эффект. Я говорю: «Конечно, были». Она спрашивает: «Тебе понравилось?». И я помню, в тот момент подумала: «Это у меня сейчас Трейси Эмин спрашивает, понравилась ли мне ее выставка?!», а потом поняла, что она ведь тоже человек, тоже художница, ей тоже важно услышать, что ты действительно был и тебе понравилось.
Как строилось ваше обучение?
Школа была очень строгой. Это были полтора года строгой академии, чего со стороны никто не осознает. Ты думаешь: ну, резиденция. Само слово «резиденция» немного misleading. На самом деле это частная школа, полноценная магистратура. Мы практически без выходных прожили полтора года.
художник —
это не вещь
сама в себе. Художник — это диалог с миром, с другими людьми
Со стороны правда кажется, что это скорее свободная среда, красивая тусовка.
Утро начиналось в десять с летучки. Опаздывать нельзя: если опоздаешь, не зайдешь. Нам сразу очень строго сказали: «Не смейте опаздывать, иначе получите буквально желтую карточку». В понедельник летучка начиналась с наших стихотворений. Раз в неделю мы должны были написать стих, а в конце учебы сделать poetry book. Вначале многие плакали — ты делишься сразу чем-то интимным. Всем было тяжело: состав очень интернациональный, все приехали из разных стран, все оторваны от дома, плюс внутри самой школы уже начинались свои переживания. Как художник ты вообще все время находишься на эмоциональных качелях, где-то между «я говно» и «я гений» — и никакого пространства между почти нет. Либо ты на адреналине и эйфории, либо в яме. И вот в таком состоянии ты зачитываешь свое стихотворение перед всеми.
Вы реально писали их каждую неделю на протяжении всего времени?
Да. И постепенно планка становилась очень высокой. Сначала тебе кажется, что можно отделаться какой-то хренью, но в итоге это превратилось в серьезную практику. У меня, например, никогда не было опыта ведения дневника, хотя это очень классная вещь. Трейси сразу сказала нам: «Ведите дневник, потому что все забудется». У нее самой целые коробки дневников, она ведет их лет с пятнадцати. Поэтому воскресенье уже не было днем отдыха. Ты не мог просто пойти тусоваться — нужно ментально настраиваться на понедельник, писать стихотворение, думать, с чего начнется неделя. И так полтора года: ты не можешь выпасть из этого ритма. Может, со стороны это все равно звучит легко и классно, но у меня такого не было со школы. Каждый день был расписан, не говоря о том, что ты должен все время проводить в студии и работать. Один у день у тебя в студии два часа сидит Альваро Баррингтон, потом мы едем в Лондон на частную экскурсию в музей, потом визит в знаменитую квартиру Люсьена Фрейда, где он рисовал своих моделей. Это непубличное место, куда невозможно никак попасть ни за какие деньги. Дальше на весь день придет Трейси. В выходные — большая группа коллекционеров. А в воскресенье тебе могли написать: «Трейси сейчас придет в школу с Ширли Мэнсон, — и ты бежал обратно. Все это, безусловно, очень круто. Но интенсивность сразу поднялась до максимума и больше никогда не снижалась.
А какие-то регулярные академические занятия у вас были?
Да, каждую неделю у нас был life drawing — рисование с натуры. На два, а иногда на четыре часа мы все заходили в основную галерею на верхнем этаже, где нельзя было разговаривать: полная тишина, рисуешь молча. Первые десять поз по тридцать секунд. Дальше минута, две, пять, последняя — получасовая. К часу дня ты уже никакой. Каждую секунду твой мозг принимает огромное количество решений.
Что будет, если ты не успел за 30 секунд нарисовать?
Ты должен успеть. Или придумать, как сделать работу исходя из своих возможностей. Может быть, это будет одна линия, но ты должен провести ее осознанно. И ты никогда не можешь расслабиться, вдруг может прийти Трейси, перехватить занятие. Когда она своем в серьезном, художественном режиме, она может быть устрашающей. И ты стоишь как на суде, вокруг ходит Трейси fucking Эмин и оценивает в прямом эфире рисунок, который ты сделал за 30 секунд. Подходит, смотрит, говорит: «Хм», — и идет дальше. Или ничего не говорит, или вдруг бросает: «I like it». Потом вдруг толкается вдохновляющая речь, как научиться видеть то, что перед тобой; задача не в том, чтобы правильно изобразить тело, зафиксировать позу (хотя и это тоже), а направить в него чувство, проявить свою индивидуальность. Иначе все рисунки просто буду выглядеть одинаково. Это классная встряска.
А какие-то занятия, на которых она непосредственно вас чему-то учила, были?
Суть в том, что она все время чему-то тебя учила. Трейси очень проницательный человек, который видит тебя насквозь. Даже если это просто small talk. Вы в постоянном контакте, онлайн, в студии, в городе. Иногда она просто приходила, садилась на диван, и мы два часа говорили обо всем: от того, как платить налоги, до вопроса «Что такое успех?».
У вас не было чувства, что вы должны были за ее внимание бороться?
У каждого регулярно было личное время с ней, когда Трейси максимально сфокусирована на тебе. Это такая большая редкость в современном мире, который так разобщен; люди не видят друг друга. Это тоже работа — понять другого.
Еще у вас были регулярные встречи с галеристами, художниками и селебрити. Круто, что Трейси пользуется своим социальным капиталом и знакомит учеников с большими художниками, но вот когда приезжает Мадонна — почему это важно?
Не факт, что это конвертируется во что-то полезное, но резко увеличивается количество касаний — тебя начинают узнавать. При этом это какой-то уровень популярности, который художнику вообще-то не очень нужен. Потому что к тебе приходит аудитория, которая, возможно, вообще не твоя. Мы с Лизой (Залиевой, художницей, студенткой T.Е.А.R. — Прим.The Blueprint) провели ей экскурсию по выставке, которую устроили в заброшенном пабе, она там пофоткалась со своим фотографом, ей понравилась вся панк-эстетика. Я подарила ей две маленькие работы, которые ей понравились, одну из них я недавно видела в видео Vogue у нее дома. Потом Мадонна опубликовала эти фотографии, и мы словили много восторженной реакции, но и много хейта. Мне было довольно некомфортно от такого внимания из источников, к которым я совершенно не привыкла.
Мне кажется,
это вообще главный вывод,
к которому я пришла в своем искусстве: меньше контролировать и больше доверять
Какого характера был хейт?
Во-первых, писали, что мы толстые. Во-вторых, что мы богатые русские, которые купили себе место в элитной школе. Вот тут я просто расхохоталась.
А хороший эффект был?
Конечно. Столько подписчиков сразу пришло.
Это важно для тебя?
Скорее приятно. Просто внезапно свалилась куча новых людей. Но потом мы с Лизой так устали от этого внимания, что думали: «Как бы вообще все это стереть из интернета? Не дай бог она еще раз приедет». Это был очень странный опыт.
Работа в центре: Lady in a Lake (Black Monk), 2026
У тебя недавно был еще один момент high publicity. Ты выиграла приз резиденции.
Да, это было совершенно неожиданно. Поскольку это частная школа, у тебя нет никакого диплома об образовании, но есть кое-что покруче. Каждому выпускнику Трейси делает именной рисунок-сертификат. На выпускной у нас состоялась очень красивая церемония, где нам их вручали, Трейси произнесла большую речь, и вдруг объявляет, что я выиграла приз — и что она покупает мою работу в коллекцию фонда. Второй приз — бесплатную студию на год — получила моя подружка Эсме. А Лиза получила приз за лучшую книгу поэзии.
Получается, три приза забрали три лучшие подружки?
Да, это был триумф всего на свете. Это было потрясающе. Мы поняли, что мы сила вместе. Я обрела потрясающих друзей.
Был ли какой-то совет от Трейси, который ты запомнишь на всю жизнь?
Следовать за картиной. Прислушиваться к тому, что она тебе говорит. В какой-то момент должна случиться магия, и самое сложное — научиться ее замечать. Например, я начинаю с мыслью: «Хочу нарисовать девушку, которая сидит за столом». Делаю набросок, потом отхожу, смотрю — и понимаю, что это уже не девушка за столом. Вдруг вижу гору. Картина сама начинает подсказывать, и ты должен сделать выбор: идти туда или нет. Очень важно не бояться ошибок. Мне кажется, это вообще главный вывод, к которому я пришла в своем искусстве: меньше контролировать и больше доверять. Это очень сложно. Если у тебя что-то хорошо получилось, хочется это сохранить. Но парадокс в том, что иногда именно это место нужно уничтожить, и я уже много раз убеждалась: то, что ты потом создашь поверх этой «ошибки», почти всегда оказывается гораздо сильнее. Потому что у картины появляется жизнь. А с ней — правда.
