Счастливы по-своему

Интервью с актёрами фильма «Лиля»

ФОТО:
МАКСИМ ТАРАКАНОВ

12 ноября в кинопрокат выходит фильм «Лиля» посвященный вероятно самой противоречивой женщине в истории русской литературы. Михаил Стяжков поговорил с исполнителями главных ролей Марией Смольниковой и Андреем Максимовым о Брик и Маяковском, семье и обществе, кино и театре.

На Марии: Платье Арифова Дарья 
На Андрее: Пиджак Chernim Cherno

Лиля Брик и Владимир Маяковский — фигуры, мнение о которых есть у каждого. Какой образ этих людей успел сложиться у вас до знакомства со сценарием?

Андрей Максимов: Ни о ком из них у меня не было никакого представления. Все, что я знал про Маяковского, — из школьной программы. То, что там преподносили, меня не слишком интересовало. Знал, что в Москве стоит памятник. Знал, что писал громкие и грубые стихи. О человеке — почти ничего.

Знал, что у них с Лилей Брик и ее мужем был какой-то тройственный союз. Дальше этого мои знания не шли. Поэтому сценарий стал двойным подарком. В нем был творческий потенциал, а вместе с ним — возможность узнать этих людей, их жизнь и, главное, Осипа Брика. Про Лилю и Маяковского люди худо-бедно знают, про Осипа — почти никто. Узнавать таких сложных людей — отдельное удовольствие.

Мария Смольникова: У меня похожая история. В институте мы почти не касались Маяковского на уроках речи, проходили других поэтов. Я слышала, что Лиля Брик — коварная женщина, которая погубила Маяковского. Ничего хорошего про нее не говорили. Единственное исключение — «муза Маяковского». Хотя и муза какая-то страшная.

Кино и театр
мне сейчас интересны одинаково, но счастлив я в театре.

— Андрей Максимов

Тренч, рубашка, брюки Chernim Cherno
Оксфорды Carter Santoni 

Сегодня к Лиле Брик «возвращаются». К ее 135-летию в МАММ выставка, «Брик» назвали ресторан в Музее транспорта, выходит фильм. Как вам кажется, это интеграция ее фигуры в современность или свежий виток моды на авангард?

М.С.:        

Мне кажется, это не столько мода, сколько нормальное течение времени. Когда проходит достаточно времени — 100–200 лет, — человечество возвращается к таким фигурам. Дистанция дает возможность посмотреть на жизнь этих людей, их выбор и поступки трезво.

Она из ключевых фигур авангарда — и за эти годы ее роль в нем только отчетливее проступила. Думаю, интерес отсюда. При этом о ней действительно мало говорят как о самостоятельной фигуре. Лиля всегда оставалась тенью Маяковского — «та, которой он посвятил стихи». Разговора о ее собственной жизни и судьбе я не припомню.

Может, он пришел сейчас, потому что она этого достойна. И в сериале интересно как раз то, что упор сделан именно на Лилю. Не на Осипа, не на Маяковского. Это попытка понять эту женщину в ее времени, понять ее характер.

Платье Ралина Газизова

История Лили, Осипа и Маяковского многими воспринимается как вызов привычной семье. Что для вас сегодня семья? Это свободный союз или мастерство быть рядом, не растворяясь друг в друге?

А.М.: 

Не рискну ответить. Как только в личной жизни появляется что-то хорошее, мне становится так трепетно, что анализировать и формулировать это не хочется.

Я хочу быть с человеком, с которым мне хорошо. Для меня это самое главное. У меня есть сын, любимая девушка, родители, режиссеры, с которыми я работаю, — все это части одной большой семьи. К точным определениям я пока не готов. Назовешь — и потеряешь. Хочу просто быть в любви — и, слава богу, у меня это пока получается.

М.С.: 

С Андреем я согласна: если с человеком плохо, а у меня такой опыт был, это кончается скандалами и болезнями — люди просто не слышат друг друга. Не знаю, от чего это зависит. Возможно, от головы. Долго я не могла найти своего человека, мучилась, очень хотела семью, потому что для меня она на первом месте.

Отношения — это танец, и я не знаю, чем он закончится. Хочется каждый день выбирать друг друга, а не идти по кривой дорожке. И тут мне близко то, что говорили о Лиле: думаю, она чувствовала правду. И Осип, и Лиля выросли в семьях, где было много вранья, где люди делали вид, но не любили друг друга. Дети в таких семьях чувствуют одно, а видят совершенно другое. Отсюда и тройственный союз — это честная попытка искать в отношениях правду. Маятник, качнувшийся в другую сторону. Но вряд ли это гармония.

У меня есть надежда, что сегодня — когда о многом уже говорят и появились психологи и новые инструменты, чтобы себя понять, — можно нащупать ту искренность в любви между мужчиной и женщиной, которая нужна всем.

Для меня семья — это пространство, где я могу говорить с открытым сердцем и знать, что меня не размажут по стенке. Но для этого нужно за этим сердцем следить: не вываливать на человека претензии, а говорить про свои ощущения и чувства. Это две совершенно разные тональности разговора.

Шляпа Lia Gureeva, пальто и рубашка Chernim Cherno, галстук PULP

Кажется, что у Лили, Осипа и Маяковского пространство безопасности отсутствовало. На экране союз со скандалами, мифологией, тайнами и недоброжелателями. Возможно ли сегодня такое творческое сосуществование или современная культура быстро превратит любые отношения в контент?

А.М.: 

Во-первых, такое и сейчас есть. Во-вторых, тогда это было не менее странно, а может, и более. Разница в скорости: сейчас все сразу оказывается в соцсетях, тогда пересказывалось из уст в уста. То, что они выбрали друг друга, а не общепринятую норму, было очень странно. Страннее, чем сейчас: люди были запуганнее и серее. Такие союзы, когда трое живут вместе, вызывали огромный резонанс.

До сих пор Лилю упрекают в том, что она мучила несчастного Маяковского и заставила его жить в их с Осипом квартире. В основе этого упрека — допущение, что весь их союз был про секс.

Сейчас такое тщательно скрывают: все понимают, в какую эпоху живут. Скажешь кому-нибудь, что живешь с людьми, которых любишь, а их больше одного, — сразу получишь по полной в комментариях и вертикальных видео. Большинство к этому не готово и не хочет.

М.С.: 

Может, мы с вами просто не знаем, кто именно все это выкладывает и обсуждает. Уверена, в интернете сейчас есть все. В то время было много вполне известных пар, которые жили вместе. Треугольник был, но под одной крышей они прожили недолго. Кто-то постоянно съезжал — страсть перетекала из одной пары в другую.

A.M.: 

Все говорят об их сексуальных отношениях — и имеют в виду совсем не то, что было. Даже когда они жили вместе, Лиля была с кем-то одним. Если говорить про то, кто с кем спал, — свингерских вечеринок они не устраивали. Судя по всему, жили вместе потому, что Маяковскому так лучше писалось. Когда Лиля была влюблена, была душой и телом отдана Маяковскому, она, по сути, жила с ним. Потом Маяковский понял, что дальнейшей жизни с ней не построит, и съехал. Следом съехал Осип, когда появилась вторая жена.

Платье Вениамин Приходько

          Грустно, когда зритель позволяет себе уткнуться в телефон: прерывается хрупкая химия.

— Мария Смольникова

Мария, вы активно работаете в «Пространстве “Внутри”» и не только: играете и ставите спектакли, в частности, «Грозу». Что изменилось в вашем отношении к театру, когда вы примерили роль театрального режиссера?

М.С.: 

Сначала уточню: я играю в театре «Озеро», это «театр в театре», это принципиально. В декабре у нас открывается новая площадка на Рождественском бульваре.

К режиссуре я шла очень долго, и отношение к театру менялось вместе со мной. Когда Дмитрий Крымов уехал, я несколько лет пробовала работать с разными режиссерами. Мне нужен был тот театр, который жил во мне, когда мы с Крымовым много сочиняли. Он давал мне пространство для сотворчества: можно было придумывать свою роль, добавлять сцены, менять спектакль.

Для меня было очень важно быть создателем, а не только исполнителем. Хотелось большего, чем та планка, к которой актер привыкает. Когда его не стало рядом, я поняла: из меня прет, а воплотить это негде и отдать некому. Все это вылилось в «Грозу». Всю зиму писала инсценировку, потом нашла театр, где это можно поставить.

Моя основная профессия актёрская, режиссура идет медленно. Стала увереннее и спокойнее: позволила себе то, что давно хотела.

На Андрее: Лонгслив  Chernim Cherno
На Марии: Платье Soroka on Course

А вы, Андрей, играли героев очень разного склада и темперамента — от Шарикова до Иешуа. Какие роли вам сейчас особенно интересны?

А.М.: 

У меня масса всего, что я бы хотел играть. Я, как и Маша, скучаю по тому театру, о котором она говорит.

Для меня театр — это совместное сочинение. Когда приходишь не исполнять, а сочинять. Сотрудничество с такими режиссерами, как Антон Федоров, Андрей Гончаров, когда можно вместе придумывать, для меня самое ценное.

Как только режиссер начинает объяснять, куда идти и что говорить, мне становится скучно. Я не вижу в этом никакого азарта. Артист без азарта тухнет и превращается в серую массу. Играть хочется столько всего, что мне еще расти и расти.

С кино сложнее. Я пока не понял, зачем артисту нужно кино, помимо денег и популярности. Есть работы, про которые я могу сказать: «я занимался чем-то похожим на искусство». «Лиля» из их числа. А иногда ты просто зарабатываешь деньги. Вроде бы и классно: твой ребенок вкусно ест и хорошо отдыхает.

Но при этом я трачу свои ресурсы не на то, что мне интересно. И я рад: то ли такого кино стало меньше, то ли меня в него просто не зовут. Кино и театр мне сейчас интересны одинаково, но счастлив я в театре. Я обожаю русский театр и наших режиссеров — и тех, кто здесь, и тех, кого нет с нами.

В ТЮЗе мы с однокурсником ставили спектакль по Мольеру. Это было полгода абсолютного счастья: мы ночевали в театре и придумывали стыдные вещи, которые никому не стоит показывать. Счастье дуракаваляния — вот что это было.

Часто думаю: вот бы бюджет «Битвы моторов» потратить иначе. 

— Андрей Максимов

Пальто, рубашка Chernim Cherno

Что, по-вашему, ищет сегодня театральный зритель: чувство общности, эстетический опыт или возможность услышать то, чего нет в том же кино?

М.С.: 

Театр свободнее кино. Но я скажу о своем зрителе — о том, которого хотела бы видеть в зале. Театр манит сегодня, когда информации слишком много, когда ритм жизни затуманен страхами и предрассудками — в том числе страхом перед ИИ. Не остается места, чтобы проживать жизнь сколько-нибудь качественно, — для этого нужны покой, тишина и пустота. Пустота, в которой растягивается время и ты встречаешься с собой как с творцом.

Театр — место, где человек может почувствовать. Но есть театр, в котором я все понимаю головой и не получаю катарсиса — когда расширяешься, становишься больше, вспоминаешь про вечность, смерть, хрупкость жизни. Мне кажется, зритель именно за этим и приходит: чтобы через исповедь, через сокровенное действо приоткрыть свое сердце, немного его оголить и вспомнить о самом важном.

Вчера я впервые была на «Беге» в Театре Вахтангова — и до сих пор под впечатлением. Это для меня хрустальная работа, хотя не все спектакли Юрия Бутусова мне нравятся. Я не понимала, что происходит на сцене, и мне это нравилось: сюжет как будто не главное, не нужно торопиться. Спектакль меня замедлил и успокоил.

Когда зритель находится в зале, это его работа. Грустно, когда зритель позволяет себе уткнуться в телефон: прерывается хрупкая химия — работа каждого в зале вместе с актером. Наверное, зрители ждут контакта со мной, зачастую непонятного и негласного. Я подготовилась к их приходу, и мы творим вместе.

Мне запомнилась мысль Константина Райкина о том, что театр существует, чтобы помочь человеку полюбить жизнь. Жизнь полюбить трудно, она бывает тяжелой — испытания, лишения, болезни. Зритель приходит в театр, чтобы «отогреться» в кругу близких по духу людей.

Майка и шорты Chernim Cherno; Брюки PULP 

А.М.: 

Маша все уже сказала. Добавлю: сегодняшний зритель не отличается от того, что приходил в театр сто пятьдесят лет назад. Самое главное, чтобы ты что-то почувствовал. Зритель идет в театр чувствовать.

Режиссеров много, и есть те, кого считают режиссерами № 1. Но на их спектаклях работает исключительно голова. Такие спектакли, думаю, не совсем про тот театр, который мне нравится. Спектакли Крымова, Бутусова, Туминаса нравились мне тем, что там я голову не включал. Мне были не важны детали: я подключался чувственно, и это было сильнее любых подробностей.

Я подключался к людям. Это чувствование сегодня исчезает, его заменяет плохое отношение к зрителю. Многим кажется, что зритель глупый и ему нужно все объяснить, как будто человек не поймёт, если актер не выйдет и не скажет: «Меня зовут так-то, я люблю Верочку, а Вера — сестра Кирилла Степановича». Это не нужно и никому не интересно. Люди умные, у них большие души — разжевывать смыслы незачем.

Но чувствование может случиться на самых неожиданных спектаклях. Понятно, если идешь на Крымова или Бутусова и ты не сухарь, что-то пробьется. Иногда это неожиданные пространства, как у «Озера», когда ребята играют в кафе и на открытых площадках. Я очень люблю студенческие спектакли. Особенно режиссерский факультет ГИТИСа: этюды, отрывки, часто совершенно неожиданные чувственные работы.

Платье Беппиева Лиана 

           Для меня семья —
это пространство, где я могу говорить с открытым сердцем и знать, что меня не размажут по стенке.

— Мария Смольникова

Так и в кино есть вечный спор между зрительским кино, в котором всё просто и доступно, и авторским кино, которое якобы сложное и заумное.

А.М.: 

Так этот спор ставится, кажется, только у нас. На Западе очень много авторского кино, которое для огромной аудитории. Кристофер Нолан — безусловно авторский режиссер. При этом он снимает «Темного рыцаря», и по нему сходят с ума миллионы. И я бы никогда не назвал эту версию Бэтмена ни «жвачкой», ни «очередным блокбастером».

У нас почти никому не дают снимать так, как он мог бы. Есть новые имена: Соня Райзман, Сергей Малкин, Руслан Братов. Это режиссеры, которые могли бы снять очень интересное кино — были бы деньги. Но продюсеры в них не верят, и они снимают на коленке то, что потом собирает призы на фестивалях.

Я только что снимался у Натальи Кудряшовой за деньги, которые трудно назвать деньгами. Но это счастье — работать с таким автором. Часто думаю: вот бы бюджет «Битвы моторов» потратить иначе. Я не говорю, что это плохое кино, — просто другой масштаб. Хорошо, если бы какой-нибудь продюсер сказал: «Давайте не будем снимать “Царевну-лягушку 10”, а снимем три хороших фильма».

У нас огромное количество молодых авторов. Я смотрю конкурсные картины фестиваля «Маяк», среди них много очень хороших. Но деньги при этом дают на сказки. Как мы сняли «Лилю», я до сих пор не понимаю — от масштабных декораций до подхода к сценарию. Огромная удача, что Константин Львович [Эрнст] полюбил «Лилю» и сделал нам такой подарок.

Помимо семьи и работы, о которых мы много говорим, что вас вдохновляет и поддерживает, когда вокруг много тревоги и неопределённости?

А.М.: 

Во-первых — любовь. Во-вторых — талантливые люди. Когда видишь на сцене или в кино человека, который вдохновляет тебя своим талантом, это очень круто. По-моему, сказать кому-то, что он тебя вдохновляет, — высшая степень комплимента. Когда ты в человеке видишь этот свет, ты думаешь: «О, если он светится, то и я могу светиться». Вот нас уже двое.

От меня этим светом зарядится моя любимая женщина, от нее — наша собака. Так мы постепенно распространим свет, который зажег во мне один талантливый человек. Конечно, если работаешь с гениальным режиссером или сам обладаешь большим талантом, ты тоже можешь вдохновлять.

Я смотрел спектакль «Чайка», его играли во дворе какого-то кафе. Там был монолог мальчика, который играет монтировщика. В меня это так попало. Монолог длился минуты три. Больше этот человек ничего не говорил, и я его на сцене не видел. И это опять в меня попало. Бывает ужасный спектакль, и вдруг выходит какой-то человек, который зажигает тебя.

М.С.: 

С Андреем я согласна. Меня тоже вдохновляют близкие и талантливые люди — и умение заземлиться в настоящем. Не быть поглощенной бегом, даже когда опаздываю и ничего не успеваю. Все как-то образуется.

Когда заземляюсь, начинаю быть в себе — не отдавая себя ни страху, ни чужим ожиданиям. Когда идешь от света внутри, он найдется. Начинаешь видеть в мире то, что может тебя спасти, даже когда сил нет.

Головной убор Lia Gureeva, бадлон Stefano Ricci, пальто PULP, брюки-джоггеры MVST

Как сегодня творческому человеку сохранить внутреннюю свободу, когда пространство для сложных высказываний сужается?

А.М.: 

Выбирать и чем-то жертвовать. Только так ее и можно сохранить. Все великие, которых мы любим, работали в эпоху пострашнее нашей. В ту эпоху блистал Высоцкий, кричавший монолог Гамлета: все сходили с ума и понимали, о чем он кричит.

Как ни странно, меня это держит на плаву. Мой мастер Кама Гинкас начинал в таких условиях... Захаров, Любимов, Брехт — все работали вопреки тому, что происходило вокруг. Похоже, только так и рождается своевременный театр.

Мы сегодня говорили про ребят из театрального объединения «Озеро». Оно возникло вопреки обстоятельствам, условиям и цензуре. Поэтому оно и приковывает внимание. «Пространство внутри» так работает. Надо чем-то жертвовать, надо что-то выбирать. Мы с Машей все время в состоянии выбора. Нам часто предлагают нечто, что идет вразрез с совестью.

Например, сыграть в «Царевне-лягушке 10»…

А.М.: 

Если бы все сводилось к «Царевне-лягушке»... Бывает выбор посложнее — мы сталкиваемся с ним в разговорах и с людьми, и с режиссерами. Театр — это работа, а каждый спектакль — микросемья. Даже в собственных семьях люди иногда не могут договориться, а в театре договориться еще сложнее. Все люди разные. И хороший режиссер не может этого не учитывать.

Можно ли сказать, что театр в наши смутные времена — зона сопротивления и одновременно способ сохранения психики?

А.М.: 

Театр всегда был зоной сопротивления. Даже когда никаких сложных обстоятельств вокруг не было, ты чувствовал себя сопричастным высказыванию поперек — системы, устоявшихся норм. Сейчас это обострилось. Мы, например, играем «Гамлета» в МХТ. Я слушаю этот текст и поражаюсь: как это может быть, что столько лет назад человек написал про сегодняшний день. Я не оцениваю спектакль, говорю именно про текст.

Мы сейчас делали «Мастера и Маргариту», я читал документы о том, как советская власть давила на Булгакова. Думаю, где работа над ошибками? Почему мы не делаем выводов? Даже в тех условиях люди находили возможность быть услышанными. Сейчас есть хотя бы запись: включаешь спектакль Крымова — и становится легче. Как ни заковывай театр в кандалы, он найдет щелочку, через которую хотя бы один человек в зале поймет, что режиссер думает о сегодняшнем дне.

М.С.: 

Напомню: на «Лилю» было много нападок. Я слышала неприятные вещи о том, с кем она сотрудничала и с кем была связана. Я не берусь её осуждать: она женщина, она искала пути выживания. Но при этом, как мне кажется, она не теряла внутренний свет, во всяком случае у меня такое ощущение. Вспомним хотя бы, как она писала письма, чтобы вытащить Параджанова.

Для себя я нашла одно: надо искать своих. Это спасает, объединяет и дает силы. Эти силы хочется сохранить — чтобы быть живым и любить вопреки всему. Сегодня эту силу у нас отбирают — пугая в том числе. А она не заканчивается и со смертью.

Команда:

ФОТО:
МАКСИМ ТАРАКАНОВ

КРЕАТИВНЫЙ ДИРЕКТОР:
ИГОРЬ АНДРЕЕВ

СТИЛЬ:
КАРОЛИНА ПАВЛОВСКАЯ

MUAH:
ОЛЬГА ЧАРАНДАЕВА

АССИСТЕНТ ФОТОГРАФА:
ВАЛЕНТИН ПАНКОВ

АССИСТЕНТ СТИЛИСТА:
Даниил Гуров, Амина Курбанова

РЕТУШЬ:
ЮРА ГУЗЕЕВ

ДИЗАЙН:
Майя Нестеренко

ПРОДЮСЕР:
ВИКА СЛАЩУК

МАГАЗИНЫ:

CHERNIM CHERNO
Москва, ул. Большая Дмитровка, 32
8 999 801 08 54

Арифова Дарья

 Беппиева Лиана

Ралина Газизова

Вениамин Приходько

MVST ​​/
Москва, ул. Петровка, 2

Lia Gureeva

PULP