«Я использую боль как якорь удовольствия»
фото: Саша Закс
Шестого и седьмого марта в Москве покажут «Хору» израильского хореографа Охада Наарина. Этот спектакль 2009 года на синтезаторную классику японца Исао Томиты откроет XIV сезон фестиваля Context. Diana Vishneva. Наарин уже появлялся в его программе: в 2016-м показывали B/olero в исполнении Дианы Вишневой и Орели Дюпон, в 2018-м — «Венесуэлу» Batsheva. «Хора» — третья его работа на фестивале и первая российская премьера, поставленная с труппой Context. Юлия Выдолоб встретилась с Наарином в Тель-Авиве, недалеко от Центра Сюзан Далаль, где репетирует и выступает Batsheva. Поговорили о «Хоре», власти, боли, старении и смузи.
Начнем с «Хоры». В пресс-релизе говорится, что танцовщики опираются на знакомые хореографические коды. Что это значит?
«Знакомые» — это не мое слово. Я обычно говорю «новые» или «определенные» коды, потому что в каждой работе — свои правила. Например, мы играем в баскетбол, и есть правила: ты должен вести мяч, нельзя сделать больше двух шагов, не ведя мяч. И есть коды, которые создают разный характер для разных игр, в которые ты играешь.
Для людей, которые никогда прежде не работали со мной, «знакомые коды» — это способ связи с их прежней подготовкой. И еще: не обязательно быть танцовщиком, чтобы понимать, что такое удовольствие, что такое усилие, что значит «мягко», «деликатно» или «чересчур». Термины очень понятные и коммуникативные, и, используя их, я могу очень быстро помочь людям с переводом и интерпретацией моей работы.
«Хора»
фото: Илья Мельников
Вы разработали язык движения гага: через ощущения, внимание и воображение танцовщики находят новые способы двигаться. Как вы погружаете в этот мир танцовщиков, которые с гагой не знакомы, — например, академических?
Вы же понимаете, что гага — это не стиль. Гага — это набор инструментов, которые позволяют раскрыть ваши собственные ресурсы. Я в основном не учу людей новому, а открываю им, каким потенциалом они обладают. Какие возможности они не использовали, потому что никто не дал им ключ к этому тайному сокровищу. И моя обязанность — прийти с ключами, которые могут открыть эти места. Есть танцовщики, которые никогда не связывают танец с удовольствием. Кто-то не чувствует, что может быть глупым, легким, не чувствует поле притяжения или не соединяется с ощущениями на коже. А даже если они все это и делают, все равно всегда можно больше. И это то, чему я тоже учу. Нет тупика, в котором ты достигаешь совершенства. Он не существует. Я создаю пространство поддержки, где можно ошибаться.
Идея понятна. А как это в жизни работает? Часть команды едет в Москву? [разговор происходил до начала операции «Эпическая ярость»]
Юлия Выдолоб танцует гагу
Есть ассистент, танцовщица с опытом работы в компании [Batsheva], которая хорошо знает «Хору». Она отправилась в Москву больше месяца назад показывать труппе движения. Я приезжаю помочь на несколько дней. Это важный момент, так как я как раз могу дать те коды, которые способны многое изменить. И еще когда я вижу уже выученную работу, я могу внести изменения, которые больше соответствуют конкретному танцовщику. Потому что только так я могу увидеть недостатки или слабые места работы. Так что я могу и хореографию изменить в рамках этих трех-четырех дней.
Легко быть режиссером
и использовать свою власть.
Но я верю в силу убеждения.
А это вообще распространено — идти от танцовщика, не навязывать ему то, что вы придумали, а смотреть на него и пытаться двигаться вместе с ним?
Я думаю, что опытные хореографы понимают преимущества сотрудничества с танцовщиками. Ты можешь значительно улучшить работу, если танцовщик — партнер, а не просто инструмент. Это я понял, пока сам работал хореографом, сначала это не было очевидно. Сейчас я использую творческую силу танцовщиков во всех процессах, где они участвуют.
У вас вообще очень человекоцентричный подход. Танцовщики — никогда не кордебалет без лиц. Помню момент в одной из ваших работ, где каждый представляется и рассказывает, почему начал танцевать. Очень мощно. Это сознательный выбор?
У меня с ними интересные отношения. С одной стороны — очень личные. Нам приходится быть искренними. Говорят, что тело не лжет, а если лжет, то это заметно. Мы должны соединяться с нашими самыми сильными чувствами, с грустью, завистью, гневом, страстью, чувственностью. Все это висит в воздухе и существует в коридоре, который выстраивается у меня с каждым из танцовщиков. В каком-то смысле нам нечего друг от друга скрывать.
Так вот, есть много танцовщиков, с которыми мы по 10 лет работаем на таком уровне близости, при этом я с ними даже кофе ни разу не выпил. И одновременно это история большой любви. Мы не семья, но мы очень близки. И чем мудрее и опытнее я становлюсь, тем больше преимуществ я вижу у такого типа отношений: когда ты выстраиваешь связь и работаешь в диалоге, а не навязываешь.
Легко быть режиссером и использовать свою власть. Но я верю в силу убеждения. Мне надо их убедить, а не насадить им свою волю, потому что я тут босс. И это моя задача. Очень живая, свежая и нескончаемая задача — убеждать людей. Я не воспринимаю как должное, что они меня слушаются. Даже когда это так. Пока они не поверят и сами не убедятся, я не буду доволен.
«Венесуэла»
фото: Ascaf
Качество хорошего родителя.
Да, так и есть. Я чувствую параллель. У меня же сейчас малышу год и два месяца.
Да, и его нужно убеждать, он-то повиноваться не будет.
Я постоянно терплю поражение, но не заставляю его.
Академический балет часто ассоциируется с болью. Кровь, сведенные мышцы, искривленные стопы... Гага как будто противостоит этому стереотипу, там вроде как не обязательно страдать. При этом я часто на занятиях гагой (в Тель-Авиве проходят занятия гагой для любителей. — Прим. автора) слышу фразу «Найдите удовольствие в боли». Как вы относитесь к боли? Может ли танец быть безболезненным для танцовщика?
Во-первых, балет не обязан быть болезненным. Я уверен, что есть преподаватели, которые уважают своих учеников и добры к ним. Во-вторых, все зависит от того, что это за боль. У вас могут быть судороги в мышцах — и это нормально. Мышцы может жечь от усилия — это ок. От множества повторений может возникнуть острое воспаление, и его нужно лечить. Но это не конец света и не означает, что что-то не так. Просто надо позаботиться об этих вещах. Боль не означает грубость или жестокость, это просто часть работы. Я не поклонник удовольствия в боли. Я больше про удовольствие от усилия. Я 50 лет ощущаю боль: у меня были серьезные травмы еще до того, как я стал развивать свой язык движения, есть необратимые повреждения. И я бы все, что у меня есть, отдал, чтобы не чувствовать боли. Но у меня нет выбора. И когда у вас где-то что-то болит, важно помнить, что у вас есть все остальное тело. И вы фактически можете уменьшить боль, чувствуя удовольствие и спектр ощущений в остальном теле. Я использую боль как якорь удовольствия.
Вы также можете убирать боль через движение. Тело хочет излечивать само себя, оно знает, как это сделать, и вам надо ему помочь. Движение помогает. Но вопрос — какое движение? Потому что движением можно и сломать тело. Так что большая часть моего исследования посвящена исцеляющей силе движения, с которой боль уменьшается.
Объясните, пожалуйста, эту концепцию якоря.
Пример: у меня болит нижняя часть спины. И я создаю удовольствие в остальной спине, а нижняя часть становится чем-то вроде якоря. Якорь — это не обязательно что-то хорошее, это еще и то, из-за чего ты можешь застрять. Что я имею в виду — не нужно пытаться забыть о боли или остановить ее, чтобы получить другие, положительные ощущения. Когда мы говорим про удовольствие и радость — это не обязательно нечто вульгарное. Это могут быть маленькие жесты, соединяющие с красотой, чистотой формы, нежной текстурой, легкостью и способностью смеяться над собой. Вот что я включаю в понятие удовольствия.
Почему гага — это язык, а не техника или стиль?
Потому что она постоянно развивается. Я ее развиваю, люди, которые участвуют в процессе и преподают ее, — тоже. Сложно назвать техникой то, что буквально за год может сильно измениться.
Юлия Выдолоб танцует гагу
Однажды после спектакля ко мне подошла одна из гардеробщиц и сказала: «Я тоже хочу заниматься». И я ответил:
«ОК, жду завтра в 9:15»
Расскажите, как гага стала бизнесом? Как появились занятия для обывателей, на которые я хожу?
Мне кажется, это было еще до того, как появилось слово «гага». Когда я в 1990 году присоединился к Batsheva как креативный директор, там уже были балетные классы, и я стал преподавать раз-два в неделю. Тогда это был классический балет, со станками и зеркалами, хотя на моих классах мы уже тогда закрывали зеркала (одна из характеристик гаги — отсутствие зеркал, чтобы участники фокусировались на ощущениях в теле. — Прим. автора). Однажды после спектакля ко мне подошла одна из гардеробщиц и сказала: «Я тоже хочу заниматься». И я ответил: «ОК, жду завтра в 9:15». Она пришла, потом привела нескольких друзей — и так появилось первое занятие гагой для публики. Количество желающих росло, и, кстати, само слово «гага» я придумал благодаря занятиям, потому что в какой-то момент устал каждый раз говорить «мой язык движения» (как говорил Охад в другом интервью, он искал слово, которое легко произносится на любом языке, а еще в нем есть дурашливый дух». — Прим. автора).
«Минус 16»
фото: Filip Van Roe
А когда появился онлайн? Дайте угадаю: видимо, во время ковида.
Да, абсолютно. Феномен Zoom. Мы тогда не могли танцевать, были заперты по домам. Ко мне пришли преподаватели, танцовщики и спросили: можно мы продолжим преподавать? Это была не моя идея, один из нью-йоркских учителей это предложил. И я понял, что так я могу коммуницировать с людьми, которые находятся в полной изоляции от мира, причем в разных странах. Я был очень счастлив этим встречам в Zoom.
Еще одним важным моментом стало то, что раньше я никогда не наблюдал за тем, как преподают другие. Ну, как-то лень мне было. Была концепция, что я даю вам преподавать, и все. А тут я стал смотреть чужие уроки и осознал, как же плохо преподают. Прекрасные танцовщики, талантливые, но с полным отсутствием инструментов обучения, особенно в Zoom. И я стал много инвестировать в то, чтобы улучшить качество преподавания, и это в свою очередь повлияло и на сам язык. Много новых кодов вошло в преподавание именно благодаря этим зумам. И я многое благодаря им понял. Так что я очень верю в гагу онлайн. Сейчас с нами занимаются люди из 50 стран, это потрясающе.
Как вы относитесь к старению (Охаду 73. — Прим. автора)?
Вы ощущаете, что как-то можете этот процесс контролировать или влиять на это?
Говоря про старение, мы, наверное, говорим не про морщины или седые волосы. Мы говорим про здоровье, силу, скорость, память. Очевидно, что всего этого у меня становится меньше. Но что, прекрасно — я научился делать больше при меньших ресурсах. И для меня вызов — дальше исследовать этот потенциал, потому что ресурсов всегда будет становиться меньше. И одновременно больше.
Вы с принятием относитесь к этому?
Да, я давно принял эту идею уменьшения. Это не значит, что я не был бы рад восстановить силы или клетки мозга, которые у меня были. Да просто счастлив был бы. И если мне придется заменить бедро, или колено, или позвонок — я это сделаю. Но я рассчитываю на свое исследование больше, чем на лекарства для продолжительности жизни.
Многие сейчас одержимы долголетием: следят за показателями, пытаются влиять на старение. Вы делаете что-то подобное?
По большому счету нет. У меня нормальная диета, не самая строгая. Я бы даже хотел быть более дисциплинированным. Я не боюсь смерти, хотя меня печалит идея, что мой годовалый сын, возможно, будет сиротой до того как станет тинейджером. Моя дочь (ей 16) иногда грустит, что она и я — это не навсегда. Но я могу смеяться по этому поводу, потому что я инвестирую в сейчас. В качестве настоящего момента заключается лучшее будущее.
Как выглядит ваш обычный день в Тель-Авиве?
Я просыпаюсь в 4 или 5 утра, чтобы у меня было время для себя, пока жена и сын не выйдут из спальни. Потом стараюсь провести время с ними. Беру сына и иду на прогулку с собакой, возвращаюсь и готовлю ему омлет — ему это нравится. В 10 я обычно преподаю, но не всегда: иногда я пропускаю или у нас спектакль и мы начинаем попозже, или у меня встречи. Вечером могу пойти в мой любимый магазин здоровой еды — Neroli. Знаете Neroli?
Конечно!
Вот, часто туда с женой ходим.
Что берете? Там смузи много.
Да, сегодня брали Maca Sunshine. Я люблю их салаты. Большую часть продуктов покупаем там.
А живете недалеко?
Пять минут на велосипеде. Я всегда в городе на велосипеде. А по выходным, как правило, еду на север. У меня там есть дом в деревне под названием Клиль, которая не подключена к электросетям, — электричество нужно производить самим при помощи солнечных батарей. Так люди и живут там, в небольшой деревне, где очень зелено и нет уличных фонарей и тротуаров. Я обожаю проводить там время.
Любимые места Охада Наарина в Тель-Авиве:
Кофейня в Центре Сюзан
Далаль West El Balad
Здесь можно потолкаться локтями с танцовщиками и посетителями классов гаги, а ближе к вечеру — со зрителями, которые приходят на шоу. Наливают вкусный кофе, к нему можно взять сладкую выпечку (например, булки с корицей) или легкий ланч.
Кафе Suzana
Кафе демократичной израильской кухни, куда можно прийти всей семьей, и всем найдется что заказать: от любимых всеми без исключения детьми шницелей до традиционных ближневосточных закусок мезе, жареной рыбы и кебабов.
Магазин и кафе
здоровой еды Neroli
Neroli славится своими смузи (их тут десятки видов), а еще — салатами и боулами с акцентом на здоровой веганской и органической еде.
фото: @west.el.balad, @cafesuzana, @neroli.healthfood.store
