Любовь во время войны

ФОТО:
Ира Полярная

Уже сегодня в Новой Опере состоится премьера балета «Щелкунчик. Несказка» — ревизии классического сюжета от авторов «Свадебки» 2024 года. Иван Чекалов поговорил с творческой командой спектакля — хореографом Павлом Глуховым и соавтором либретто Татьяной Беловой, музыкальным руководителем постановки Антоном Торбеевым, а также сценографом Ларисой Ломакиной и художницей по костюмам Светланой Тегин — о том, почему их «Щелкунчик» — это «несказка», при чем здесь Первая мировая война и как музыканты перебрались из оркестровой ямы на сцену.

Очистить орех от скорлупы

Что такое «Щелкунчик» сегодня? Новый год, супермаркет, ажиотаж за билетами в Большой театр, волшебные снежинки... «Под этим толстым слоем сахарина тонет и гофмановский жутковатый романтизм, и смятение чувств: семейные ценности и карго-культ вытесняют возможность задуматься, о чем же “Щелкунчик” на самом деле, — размышляет соавтор либретто Татьяна Белова. — Если очистить орех от задубевшей скорлупы, что составит ядро истории? Любовь, разумеется, причем любовь преображающая».

Э.Т.А. Гофман — крестный отец немецкого романтизма — написал в 1816 году не просто рождественскую сказку для всей семьи; в истории Мари, семиголового Мышиного короля и его битвы с ожившими куклами скрываются мотивы мрачного двойничества. Как-никак Щелкунчик раньше был прекрасным юношей — а в уродливого кроху его превратила злая королева Мышильда. Вернуть свой истинный облик он может, если заручится любовью Прекрасной Дамы... и победит Мышиного короля. Так к теме любви добавляется тема войны.

«Мы не работаем напрямую с сюжетом Гофмана, но используем мироощущение оригинальной повести, — говорит хореограф Павел Глухов. — Потустороннее, какая-то тень за спиной... Это про соединение реального и воображаемого миров». В «Несказке» Щелкунчик и Дроссельмейер (в первоисточнике — крестный героев, подаривший им замок с золотыми башнями) объединены в одного персонажа. «В нашем спектакле нет Дроссельмейера как такового, — объясняет Татьяна. — нет и его племянника Щелкунчика: наш герой един в двух лицах, в юности и зрелости». А еще в спектакле точно не будет мышей — по словам Беловой, люди и без их помощи справляются с тем, чтобы затевать войны.

Потерянное поколение

«Мы хотим создать совершенно новую историю», — утверждает Глухов. Действительно, сюжет сказки Э.Т.А. Гофмана, равно как и классического балета Чайковского в постановке Новой Оперы, изменился до неузнаваемости. Этот «Щелкунчик» — принципиальная «несказка»; действие спектакля перенесено в маленький французский городок («например, Руан», — добавляет сценограф Лариса Ломакина). На дворе — 1914 год. Главный герой — Натаниэль, солдат Первой мировой войны.

«В 1914 году мир изменился радикально и бесповоротно, — утверждает Татьяна Белова. — Фактически мы до сих пор живем в политической, эмоциональной и экономической парадигме, сложившейся благодаря Первой мировой». По словам Глухова, команде было важнее всего понять, как из живого человека может получиться Щелкунчик: «Для меня парадокс заключается как раз в том, что мой Щелкунчик — это красивый юноша, физически абсолютно полноценный. Но его сердце задеревенело, он становится... надломленным что ли? Судьба солдата на любой войне очень схожа. Тебя может контузить, а может и психологически сломать».

Домой юноша возвращается потерянным (удивительно, что создатели спектакля ни разу не использовали термин «потерянное поколение») — без веры в любовь и спасение; он боится продолжать довоенную жизнь. И тут на сцене появляется Клара — возлюбленная главного героя, которая хочет вернуть его к нормальности. «Наш сюжет родился из духа музыки и гофмановской фантасмагории, поэтому — парадокс! — он про людей», — заключает Белова.

Первоначало мира

Одно из творческих решений постановки — вывести музыкантов из оркестровой ямы в арьер сцены, позади пространства действия. Белова утверждает, что так музыка превращается из аккомпанемента «в первоначало этого мира»: «Чайковский пишет о смятении и отчаянии гораздо больше, чем о нарядном празднике. Эта партитура сродни “Пиковой даме” и Шестой симфонии — и по времени написания, и по духу. Ад в груди, ад вокруг, грохот выстрелов, часы бьют полночь...». Это последние годы жизни композитора, время его всемирной славы, американских и европейских гастролей — но также и болезни, смерти сестры Александры, тяжелого разрыва с меценаткой Надеждой фон Мекк.

Благодаря неожиданному сценическому решению оркестр становится действующим лицом спектакля. Музыканты располагаются за тюлевым полотном — по выражению Ларисы Ломакиной, «как часть некого воспоминания. Оркестранты и дирижер оказываются горожанами, наполняющими музыкой этот мир». Впрочем, сразу возникли и определенные трудности. «Музыканты слышат друг друга иначе, звук приходит с естественной задержкой, исчезают привычные акустические ориентиры, — добавляет музыкальный руководитель спектакля и дирижер Антон Торбеев. — Для дирижера это означает, что каждый спектакль собирается заново: как живой процесс, создающийся здесь и сейчас».

В свою очередь, «живой процесс» влечет за собой ощущение свободы: в «Несказке» музыка создает собственную драматургию и нередко спорит со сценой, идет вразрез с ожиданиями слушателей. «Хоть вся музыка Чайковского и программная (придуманная на конкретный сюжет. — Прим. The Blueprint), но она все равно достаточно абстрактна», — дополняет Павел Глухов. Хореограф старался абстрагироваться от традиционного восприятия балета, чтобы создать все с нуля: «в этой музыке много драматизма, эмоциональности, разных красок... Я и взялся за балет, потому что понимал: здесь можно рассказать абсолютно новую историю».

Торбеев признается: «Я дирижировал “Щелкунчиком” много раз и со временем понял, что зачастую мы исполняем не столько Чайковского, сколько традицию вокруг него. В какой-то момент партитура начинает прятаться за исполнительскими привычками». Как и в случае с сюжетом оригинальной повести, «Несказка» — это попытка услышать музыку Чайковского заново, отрешиться от ореола «детского сочельника» и вернуть «Щелкунчику» симфоническое измерение, «моменты тревожной прозрачности, которые у Чайковского всегда присутствуют».

Мастерская кукольника

В основе сценографии спектакля — фотографии Франции начала XX века: атмосфера спокойствия и размеренного быта, которую вскоре сметет великая война. Материальная память о «прежнем укладе» — главное изобразительное вдохновение постановки. По словам сценографа Ларисы Ломакиной, «фотографии улиц и домов стали основой нашего города». Появится на сцене и аналог Руанского собора — монументального готического сооружения, запечатленного Клодом Моне, Камилем Писсарро и Роем Лихтенштейном.

Особенным смыслом насыщена «мастерская кукольника», занимающая правую и левую части авансцены. Шкафы-витрины, наполненные игрушечными Щелкунчиками, а также инструментами, которыми пользовался мастер, «соединяют воспоминания и реальные элементы материальной культуры вместе». А то самое тюлевое полотно, за которым сидит оркестр, еще и подчеркивает иллюзорность времени: «оно движется вверх-вниз, как своеобразный временной водораздел». На него же выводятся проекции — например, замерзающее и оттаивающее окно.

Команда припасла и несколько других «спецэффектов»: на сцене расцветут маки, разрушится (а затем восстановится) собор, оживут Щелкунчики, рухнет гигантская рождественская ель... «Это гораздо эффектнее выглядит на сцене», — хитро добавляет Ломакина.

«Русские сезоны» и гамма душистого горошка

«Костюмы должны помочь зрителю понять время, в которое мы его погружаем, — начинает свой рассказ художница по костюмам Светлана Тегин. — Французская военная форма открыла мне такую возможность. Я решила разделить прошлое, настоящее и будущее героев. Один и тот же военный костюм в первом действии мы увидим коричневого цвета, а во втором — яркого сине-красного».

Вообще цветовая гамма балета вдохновлена сепией, пожелтевшей фотографией: «В первой части цвета костюмов передают все оттенки умбры». Гражданская одежда мужчин была решена в виде исторических европейских костюмов того периода: вязаных кардиганов и жилетов, пиджаков и котелков, сшитых из натуральных тканей, хлопка и шерсти. «А вот военную форму мы сделали из неопрена, — рассказывает Светлана. — Он хорошо держит форму, создает видимость плотной ткани, но при этом остается легким, что помогает танцовщикам справляться с динамичной хореографией».

Тегин черпала вдохновение из самых разных источников — от упоминавшихся уже исторических фотографий («У женщин в первой части [спектакля] костюмы имеют все узнаваемые детали моды начала прошлого века: много шелкового бархата, трикотажа, натурального меха и перьев») до выставки парижского модельера первой половины XX века Поля Пуаре в Музее декоративного искусства в Лувре. В костюмах Пуаре, по словам Тегин, ощущается влияние «Русских сезонов» Дягилева — эта эстетика проникла и в «Несказку».

Во втором акте балета сцена расцветает, костюмы окрашиваются в нежные весенние цвета. «Мне это виделось как “наивная” раскраска монохромных фотографий», — объясняет Лариса Ломакина. «Работа с цветом для меня очень нетипична, — признается Тегин. — Я погрузилась в работу с цветовыми переходами и сочетаниями так глубоко, что за несколько дней до премьеры пришлось перешивать пару жакетов, оказавшихся слишком яркими». За основу женского костюма художница взяла гамму цветов душистого горошка. Мужского — весенней зелени. «В детстве я любила надевать на спички цветы и устраивать цветочные балы. Надеюсь, наш “розовый вальс” окунет зрителей в детские воспоминания», — улыбается Светлана.