Лучшие книги июля 2026

ФОТО:
АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

Вместе с волной африканской жары в июле наступает волна африканских новинок — среди множества выходящих книг мы выбрали два африканских романа, обязательное, но трудное чтение о геноциде в Руанде, и основательный нон-фикшн про историю, политику и жизнь Африканского континента. А еще — аргентинскую классику, потерянный роман о рабочей жизни советской женщины, большую биографию Уинстона Черчилля, современные американские рассказы, экономику каменного
века и моду авангарда!

Проза

Рита Буллвинкел

ЧТО ЧИТАТЬ

«Кем бы я была, если бы не была собой» (рассказы)

перевод:

Екатерина Гершензон, Мария Губарь

издательство:

Corpus

Дебютный сборник рассказов Риты Буллвинкел — на русском выходил ее роман «Удар в голову» о восьми девочках-боксерах на соревнованиях «Кубок дочерей Америки» — книга, попавшая в лонг-листы международного Букера и Пулитцера и список летнего чтения Барака Обамы. Буллвинкел — заметная фигура на американском литературном горизонте, преподавательница литературного письма в университете Сан-Франциско, переводчица, редактор литературных журналов. Можно представить, сколько рассказов она прочитала, прежде чем взялась за свои, но одна из основных особенностей ее сборника — рассказы здесь выстроены в единое целое, словно симфония (не зря первый же рассказ — о женщине, одержимой арфами), длинные и нарочито короткие, эмоциональные и нарочито холодные. Есть у них и общая тема: тело и судьба. Здесь школьницы представляют себя деревьями, змей притворяется грушей, мертвецы и призраки соседствуют с живыми, а чрево церкви пожирает детей. И все это служит напоминанием, что границы нашего тела и опыта — в том числе литературного — можно раздвигать бесконечно.

             Любить флоридца — все равно что любить Фрэнка Синатру.
Он, может, и красив, но мертв, поэтому моя любовь ограничивается своего рода отстраненным восхищением. Мрачная, побитая любовь, что скользит между двумя людьми, но никогда не обретает четких очертаний. Она витает в воздухе и путешествует между мирами, но в конечном счете никогда не сможет стать проводником настоящих чувств — ибо выросшему среди тягучего южного говора и переполнен-ных насыпных пляжей не понять того, кто вырос в реальном мире.

цитата:

Айобами Адебайо

«Мгновение хорошего»

перевод:

Сергей Карпов

издательство:

«Альпина.Проза» совместно с «Кион.Строки»

Айобами Адебайо — один из главных голосов нигерийской литературы сегодня. Свой первый роман Stay With Me она начинала писать в 19 лет в мастерской Чимаманды Нгози Адичи, училась у Маргарет Этвуд и с выхода этого романа в 2017 году уже успела стать номинанткой, пожалуй, всех крупных литературных премий и побывать в букеровском жюри, а сейчас дописывает диссертацию про африканские цифровые литературные журналы. Ее второй роман, который выходит на русском под названием «Мгновение хорошего», — история о современной Нигерии, построенная как посвящение нигерийской литературе. Название каждой главы отсылает к современному нигерийскому роману, а сюжет — к позднему эссе нигерийского классика Чинуа Ачебе «Проблемы Нигерии» (кратко — все проблемы в некомпетентности государства) и классическому роману Т.М. Алуко «Родич и начальник» про инженера-идеалиста, вернувшегося в Нигерию из-за границы, чтобы строить новый мир, но вынужденного воевать с коррупцией собственного начальника, по совместительству — его же дяди.

В общем, генеалогия у романа сложная и грустная, и сама книга не легче — истории двух героев, мальчика, который вынужден зарабатывать, чтобы прокормить семью, когда увольняют его отца-учителя, и студентки медвуза, которую выдают замуж против воли, сплетаются в одну сложную историю насилия — государственного, семейного, социального, — выйти из которого кажется невозможно. Прекрасный перевод Сергея Карпова (не всем книгам из списка так же повезло с русским звучанием) как будто дополнительно подчеркивает невыносимую грусть этой прекрасной прозы.

             В ночь перед операцией она заснула только незадолго до рассвета, примостив голову на страницах «Клинической панкреатологии для практикующих гастроэнтерологов и хирургов». А в итоге на операции ей не дали даже прикоснуться к подносу с инструментами. В больнице больше месяца не было электричества, но на это уже мало кто обращал внимания. Истинной проблемой был дефицит топлива, длившийся уже с неделю из-за забастовки то ли водителей бензовозов, то ли нефтяников, то ли кого-то еще. Вураола часто слишком уставала, чтобы читать газеты дальше заголовков, но смогла понять, что какой-то профсоюз объявил забастовку, в результате возник топливный кризис и на больничной электростанции кончался дизель для генератора.

цитата:

Кентен Шарье

«Память о наших мечтах»

издательство:

«Альпина нон-фикшн»

перевод:

Алла Беляк

Дебютный роман французского автора, который до того, как взяться за литературу, десять лет работал учителем истории и географии в неблагополучных районах, и именно социальная трещина между близкими друг другу по духу героями становится здесь главным источником «горького чувства вины и безмерного сожаления».

Роман начинается с того, как Симон, преподаватель истории из еврейской семьи с вечно недописанной диссертацией, едет в морг опознавать тело друга детства Франка — обаятельного полуцыгана, которого хаотичная жизнь протащила через алкоголь, наркотики, тюрьму и в итоге выкинула на улицу, — и задумывается о том, как в «нервной мешанине из гордости, трусости и предрассудков» умудрился оттолкнуть от себя и лучшего друга, и первую любовь. На похоронах Симон снова встречает ту самую первую любовь Клариссу, и вдвоем они срываются в дорогу через всю Францию, чтобы сообщить о смерти Франка его маленькой дочери и бывшей подруге.
Эта поездка становится путешествием по «коридорам времени»: настоящее перебивается всплывающими наугад сценами двадцатилетней дружбы, поводом переосмыслить последние двадцать лет жизни — и века истории, приведшие к ним.

            Половину своей взрослой жизни он собирал документы, которых хватило бы забить целый буфет. В ящике стола валялся жесткий диск с набросками и планами, на компьютере набрана добрая сотня страниц. Предстояло дописать к ним еще несколько сотен, а он сидел за столом в тупой задумчивости, положив руки на клавиатуру, и смотрел на плывущие за окном облака или репродукцию картины Учелло — ночную битву со сплющенной перспективой: лес, цитадель и толпа всадников несется в атаку сквозь туман. Он тонул в пространстве-времени, внезапно утративших границы. Он распылялся.

цитата:

Гаэль Фай

«Жакаранда»

перевод:

Тимофей Петухов

издательство:

«Фантом Пресс»

Гаэль Фай — франко-руандийский рэпер и писатель. Его дебютный роман «Маленькая страна» про геноцид тутси (тоже выходивший в «Фантоме») стал во Франции настоящим хитом: Гонкур лицеистов, миллионные тиражи, экранизация. «Жакаранда» — его второй роман, принесший ему Премию Ренодо 2024 и место в финальной четверке Гонкура, — и это, по сути, возвращение в мир «Маленькой страны»: среди героев снова появляется Евсевия (в первом романе — тетя рассказчика Габриэля) и ее дочь Стелла, родившаяся уже через четыре года после геноцида. Но эту историю рассказывает уже новое поколение, катастрофы не заставшее. 

Рассказчик, Милан, сын француза и руандийки, растет под Парижем. Мать наотрез отказывается говорить с ним о родине, и потому собственная благополучная жизнь кажется ему подделкой — но однажды Руанда войдет в его жизнь и уже никогда не исчезнет. По сути, это роман о постпамяти и о том, что по-французски называют transmission, — о том, как травма передается следующему поколению, даже если оно получает ее не из рассказа, а из молчания. Жакаранда из названия — лиловое дерево, которое одновременно становится и древом познания добра и зла, и родовым деревом и хранителем семейной памяти.

             За время геноцида мы повидали, на что способны эти дикари, так что, когда мы отвоевали страну, некоторые мои братья по оружию решили расквитаться с ними самолично. Большинство потом предстало перед трибуналом, и их расстреляли. Я так многих друзей потерял. Но я понимал их. Понимал их ненависть. Целиком и полностью. Так что, когда в девяносто шестом те убийцы бежали в леса Конго, прикрываясь населением как живым щитом, а нас отправили в погоню за ними, я дал волю всей скопившейся во мне ненависти. В глуши конголезских джунглей, вдали от командования, я впал в экстаз мести. Я вырезал, стирал с лица земли, без разбора, где гражданские, а где враги. В голове все смешалось. Я просто забивал их, как скот.

Клод слушал внимательно, не шевелясь. Кот свернулся в комок на гравии.

— Я стал как они. Не лучше. — Он затушил окурок и подытожил: — Месть, братишка, это круг, которому нет конца.

цитата:

Антонио ди Бенедетто

«Зама»

издательство:

No Age

перевод:

Александр Казачков

Один из главных аргентинских романов XX века, и при этом почти неизвестный в России, да и в целом в Европе, где ди Бенедетто только сегодня открывают по-настоящему — он прославился благодаря аргентинской экранизации Лукреции Мартель и английскому переводу книги, которые одновременно вышли в 2017 году.

Главный герой, Дон Диего де Зама, — чиновник испанской короны, креол, застрявший в захолустном Асунсьоне конца XVIII века. Год за годом он ждет перевода в Буэнос-Айрес, но его так и не случается, и он томится, волочится за женщинами, меряется статусом с мужчинами. Три части — 1790, 1794, 1799, — с провалами в несколько лет между ними складываются в единое ожидание движения: напряжение не уходит, а события все не наступает. Впрочем, главным источником напряжения тут остается язык: переводчик Александр Казачков, великолепный испанист и исследователь аргентинской литературы, описывал его как построенный на «смеси регионализмов, архаичных оборотов, синкопированном синтаксисе, переходящем от периодов тишины к хлестким ударам глагола-бича, на использовании форм речи то ли собственного изобретения, то ли услышанных или повторяющих какой-то далекий, всеми забытый сленг».

             Доктор дон Диего де Зама!.. Деятельный, карающий, усмиритель индейцев, который вершит суд, не вынимая шпаги из ножен. Зама, подавивший бунт туземцев, не проливший ни капли испанской крови, стяжавший почести у монарха и уважение у поверженных. Как не похож он на Заму нынешнего, чья служба далека от внезапных опасностей. Тщеславие Замы-коррехидора не признавало Заму асессора-законоведа...

цитата:

Новайолет Булавайо

«Нам нужны новые имена»

издательство:

«Альпина.Проза» / «Строки»

перевод:

Дмитрий Шепелев

Дебютный роман Новайолет Булавайо (псевдоним зимбабвийки, которую на самом деле зовут Элизабет Зандиле Тшеле), которая в восемнадцать лет уехала в США, получила Стегнеровскую стипендию в Стэнфорде, а сейчас преподает в Корнелле и по праву считается одним из главных имен современной литературы и первой чернокожей африканкой, дважды попавшей в букеровский шорт-лист.

Название «Нам нужны новые имена» отражает и ее собственный путь — то, как выходцы из Африки, оказавшись в Америке, берут новые имена и примеряют новые роли, чтобы подстроиться под этот новый мир. Правда, имя самой Булавайо звучит как певучее напоминание об истоках: «Новайолет» означает «с Вайолет» — в честь покойной матери, а «Булавайо» — ее родной город. В 2010 году она под этим псевдонимом опубликовала свой первый рассказ — о детях из зимбабвийской трущобы, которые воруют гуаву в богатом квартале под названием Будапешт. Этот рассказ, Hitting Budapest, получил Кейновскую премию 2011 года, и из него вырос роман о десятилетней Дарлинг, которая уезжает из Зимбабве в Америку за лучшей жизнью — а получает полный набор ужасов эмиграции. Булавайо иногда упрекали в эксплуатации мифа о дикой Африке, где что ни коррупция, то нищета, дети на улицах и трупы на деревьях. Но поскольку она все время ведет повествование из внутреннего мира своей остроумной, смелой, яркой и, главное, детской героини, рассказ никогда не становится по-настоящему жутким. И зимбабвийские ужасы, и тяжелая жизнь эмигрантов в Америке в конце концов остаются для читателя своего рода игрой. Кошмаром они не оборачиваются — но и радость почему-то не наступает.

Так, так, теперь скажите «чиз», скажите «чиз, чиз, чи-и-из», с энтузиазмом распоряжается она, и все говорят «чиз». Сама я толком ничего не говорю, так как пытаюсь вспомнить, что значит «чиз», и никак не вспомню. Вчера Мать Костей рассказывала нам о птичке Дуду: та выучила и спела новую песню, смысла слов которой не понимала, и ее потом поймали, убили и съели на ужин, потому что в песне она на самом деле просила людей убить себя и съесть.

цитата:

Наталья Баранская

«Неделя как неделя»

издательство:

«Носорог»

Неделя из жизни двадцатишестилетней Ольги Воронковой, младшего научного сотрудника московского НИИ, жены и матери двоих детей. Это поток сознания женщины, которая все время бежит — на работу, с работы, в магазин, к детям; некогда даже пришить оторвавшийся крючок на белье — фактическое описание «двойной нагрузки» советской женщины, которая, возвращаясь с работы, должна обслуживать дом и семью.

Наталья Баранская пришла в литературу поздно: первый рассказ, «Проводы», она напечатала в 1968-м, в шестьдесят лет. Год спустя в «Новом мире» Твардовского вышла ее повесть «Неделя как неделя» (1969, № 11). Успех был мгновенным: номер смело с киосков «Союзпечати», в библиотеках на него записывались в очередь. Тем удивительнее, что, несмотря на международное признание и переводы на основные европейские языки, повесть Баранской впервые выходит на русском отдельном изданием благодаря Марии Нестеренко, исследовательнице забытых женских имен в русской литературе и автору «Роз без шипов» — книги о женщинах в литературном процессе России начала XIX века. По мнению Нестеренко, эта книга и сегодня продолжает звучать по-визионерски современно, ведь «быт — по-прежнему прерогатива женщины».

          — Оля, ты псих, — говорит Люся, — поздравляю, у тебя истерика!

— Сама ты псих, — отвечаю я ей ласково и прерывисто вздыхаю.

— Истерика — это теперь не модно, теперь короче — стресс. И бьет наотмашь. А я просто смеюсь. У меня очень смешная жизнь. Одно за другим: не успеваешь ни на чем задержаться. Какой-то коктейль из мыслей и чувств. Нет, я не псих... А у тебя вон какие ямы под глазами. Ты что, опять не спишь? Вот ты и есть настоящий псих.

цитата:

Нон-фикшн

Раду Штерн

«Антимода: костюм и авангард»

издательство:

Ad Marginem

перевод:

Елена Кардаш

Книга швейцарского куратора и историка искусства Раду Штерна — о том, как само изобретение «моды» в современном смысле на рубеже XIX–XX веков спровоцировало художников-авангардистов на бунт. Штерн вводит понятие «антимода»: утопический проект, в котором художники противопоставили «официальной» моде с ее меркантильной логикой одежду функциональную, концептуальную, порой нарочито дисгармоничную, — и прослеживает эту линию от ар-нуво и кубизма до Баухауса через английских реформаторов костюма, ван де Вельде, венские мастерские, футуризм и русский авангард.

Впрочем, для читателя особенно увлекательной оказывается именно антология первоисточников, которая занимает большую часть книги: манифесты и лекции самих реформаторов костюма. Оскар Уайльд, Йозеф Хоффман, Джакомо Балла с футуристским манифестом мужской одежды, — а на русском фланге Варвара Степанова с «прозодеждой», Надежда Ламанова, Александра Экстер, Соня Делоне. Отдельный раздел отведен русскому авангарду, и костюмные эксперименты Степановой и Ламановой встают здесь в один ряд с европейскими. А общий нерв книги хорошо передает Уайльд, назвавший реформу костюма «второй величайшей реформацией» со времен Лютера.

             Итак, прежде, чем быть сшитым, костюм должен быть построенным. В целях наилучшего построения костюма надо мысленно разделить данную фигуру на геометрические формы, чтобы яснее представить себе ее настоящий силуэт. Переводя эту фигуру на плоскость, рисуя ее, мы должны рассматривать ее как ряд плоскостей. И если эти плоскости вследствие недостатков данной фигуры непропорциональны, то путем деления этих плоскостей другими, различными по форме плоскостями (например, пересечением треугольниками или прямоугольниками) мы можем достигнуть более гармоничного соотношения частей, a тем самым и более построенного силуэта.

цитата:

Себастьян Хафнер

«Уинстон Черчилль»

издательство:

перевод:

«Издательство Ивана Лимбаха»

Никита Елисеев

Хафнер — псевдоним Раймунда Претцеля, немецкого журналиста, который в 1938-м бежал из гитлеровской Германии. Тогда же, в эмиграции 1938–1940 годов, он написал «Историю одного немца» — рассказ о том, как обычный немец проиграл Гитлеру (книга вышла лишь после смерти автора). «Уинстон Черчилль» (1967) — книга гораздо более поздняя — встает в один ряд с ней и другими книгами Хафнера, выходящими в «Издательстве Ивана Лимбаха», — «Некто Гитлер», «Соглашение с дьяволом». По сути, это единое исследование того, как общество подда6тся нацизму — и как ему сопротивляются.

Это не парадный портрет Черчилля и уж точно не полноценная биография. Хафнер не льстит герою: он замечает, что «объективно говоря, в двадцатые годы Черчилль был фашистом, и только его национальность помешала ему так называться», — а через двадцать лет именно ему выпало биться с европейским фашизмом не на жизнь, а на смерть. Тот же человек, что мог бы возглавить европейский фашизм, его и уничтожил, — вот фокус книги, автора которой в первую очередь завораживает нерушимая связь центральных фигур ХХ века: «без Черчилля Гитлер стал бы триумфатором, без Гитлера Черчилль умер бы блестящим неудачником».

             Конечно, не Англия Черчилля в одиночку сломала мощь Германии и уничтожила Гитлера. Для этого ей просто недостало бы сил. Для этого потребовался альянс с двумя гигантами, Америкой и Россией. Но без смертельной решительности Англии в ее одинокий год с июня 1940-го по июнь 1941-го этого в высшей степени неестественного альянса, скорее всего, просто не было бы, а без Черчилля, скорее всего, не было бы и смертельной решительности Англии.

цитата:

Маршалл Салинз

«Экономика каменного века»

издательство:

перевод:

«Ад Маргинем»

Никита Елисеев

Классика экономической антропологии — впервые на русском языке. Маршалл Салинз (1930–2021), к концу жизни многими считавшийся крупнейшим антропологом мира, был фигурой настолько же научной, насколько политической: он придумал teach-in — антивоенный учебный марафон, впервые проведенный им в Мичигане в 1965-м, — а в 2013-м вышел из Национальной академии наук США в знак протеста против ее связей с Пентагоном. Тем же пафосом пропитана и эта книга: на материале палеолита Салинз доказывает, что дефицит и нищета — не природа человека, а «изобретение цивилизации».

Салинз доказывает, что охотники и собиратели были первым обществом изобилия не потому, что много производили, а потому, что мало желали. Опираясь на полевые данные (бушмены Калахари обеспечивали себя за два-четыре часа в день), он показывает, что у охотника богатство измеряется не вещами, а свободным временем. Для Салинза формальная экономическая теория — всего лишь «воплощенная мудрость туземных буржуазных категорий».

Странным образом эта академическая книга давно вышла за пределы академии — и потому важна сегодня — а на фоне разговоров о пределах роста и осмысленности работы гипотеза о том, что люди, возможно, жили лучше без благ цивилизации, читается не как экзотика, а как острый и современный вопрос.

            Самые примитивные народы планеты мало чем владеют, однако они не бедны. Бедность — это не какой-то конкретный мизерный объем располагаемых благ и не просто соотношение между средствами и целями. Бедность — это прежде всего отношения между людьми, это социальный статус. В этом смысле бедность является изобретением цивилизации. Бедность росла вместе с цивилизацией — одновременно как возмутительное различие между классами и, что еще важнее, как форма даннических отношений (tributary relation), способ-ных приводить к тому, что крестьяне-земледельцы более уязвимы для стихийных бедствий, чем любое зимнее стойбище эскимосов Аляски.

цитата:

Семен Павлюк

«Все цвета Африки.
История, политика и жизнь континента»

издательство:

Individuum

Семен Павлюк — географ, кандидат наук, научный сотрудник геофака МГУ и доцент ВШЭ, а заодно путешественник, объехавший большинство стран мира. За почти двадцать лет полевых поездок он побывал почти во всех 54 африканских государствах. Сам он говорит, что Африку нельзя изучать по «Гугл-картам»: дорога на карте есть, а на деле давно заросла джунглями.

Книга устроена как набор бинарных вопросов — Африка молодая или старая, единая или разнообразная, бедная или богатая, континент диктатур или новых демократий, черная или белая, опасная или прекрасная. Аналитика перемешана с путевыми заметками, от богатств средневековой Мали и Тимбукту-Эльдорадо до «ресурсного проклятья» Конго, апартеида и эволюции сафари. Главная установка — содрать с Африки «колониальную оптику», забыть стереотипные образы благородных дикарей и дикой Африки, заново открыть континент, а заодно получить уроки из его истории и культуры.

             На центральной площади Претории Черч-сквер
одиноко стоит бронзовый Пауль Крюгер — воплощение чопорности и консерватизма. Президента Трансвааля времен англо-бурской войны окружает четверка бронзовых солдат-буров. Бородатые старцы с винтовками словно стараются защитить своего президента от реальности, которую он не мог себе представить даже в самом страшном сне. Но в их позах сквозит усталость. Их дело проиграно.

цитата:

Событие

Фестиваль «Черный рынок»

КУДА СХОДИТЬ

4 июля, 12:00–20:00

где:

ЦТИ «Фабрика»

даты:

4 июля «Фабрика» целиком отдана «Черному рынку» Ad Marginem — ярмарке независимой книги, которая в этом году пройдет под девизом «Экономика каменного века» по упомянутой выше новинке Маршалла Салинза. Тридцать с лишним издательств свезут на ярмарку остатки книг, которые уже не переиздадут; параллельно в разных цехах пройдет публичная программа. В лектории — спор экономиста и этнолога о самой книге Салинза (14:00) и лекция востоковеда Алексея Маслова о том, как культурный код определяет правила бизнеса, от конфуцианства до экономического чуда (17:00). В библиотеке переводчица Екатерина Дмитриева разбирает «непереводимости французского» (14:30), а Любовь Сумм объясняет, зачем нужны предисловия (16:30). В беседке учат мейл-арту по следам Ры Никоновой, чью прозу недавно выпустил «Носорог» (17:00). Между делом — доиндустриальные ремесла на мастер-классах, уличная опера «Мойдодыр» с мыльными пузырями (16:00) и виниловый сет Ника Завриева под занавес. Накопившиеся дома книги можно сложить в короб для сибирских библиотек — под покровительством мамонтихи Матильды, чьи останки нашли под Новосибирском. А на крыше «Фабрики» весь день открыта работа Анны Куняевой — буквальная возможность подняться над обыденностью.