Исповедь болтливых классов

ФОТО:
GETTY IMAGES, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

На русском языке в переводе Татьяны Боровиковой вышли «Храмы веселья» — роман Кейт Аткинсон 2022 года о судьбе владелицы сети ночных притонов в Лондоне между двумя мировыми войнами и о ее большой, сложно устроенной и многообразно несчастной семье. Лиза Биргер рассказывает, почему все в романах Аткинсон несчастны по-разному, а читатели остаются одинаково счастливы после их прочтения.

Кейт Аткинсон, 2023

Приятно увидеть на русском почти новую книгу одной из самых известных британских писательниц нашего времени — хотя и не совсем детектив (мы-то любим ее в первую очередь за серию детективов о Джексоне Броуди), но почти, как, впрочем, и другие ее романы. Это «почти» для Аткинсон — практически фирменный прием. Развлекательные и легкие, ее романы всегда в чем-то обманывают читателя. Даже несмотря на огромный объем и щедрый поток фактов, цитат, отступлений о прошлом и будущем персонажей, она что-то недоговаривает, юлит, часто поворачивает историю к читателю совсем другой стороной в неожиданном финале или не оставляя финала вовсе. Даже несмотря на ее страстное увлечение прошлым, назойливую необходимость заново переживать его события, если она выбирает рассказывать о прошлом, то всегда заглядывает в будущее, если о настоящем — постоянно срывается в прошлое, и все пространство ее романов заполняет восхитительная, неудержимая, остроумная, невероятно изящная и порой непереводимая болтовня.

Поверх этой путаницы времен и голосов Аткинсон добавляет интриги, раскатывая действие сразу в несколько направлений, заставляет говорить мертвых или, например, раскрывает преступление так, что этого не понимает ведущий следствие детектив. Если читателю покажется, что Кейт перемудрила и слишком забрела в исторические дебри, то вот ему анекдот, комедия, романтический сюжет — который, правда, никогда не кончится свадьбой, потому что Аткинсон никогда не бывает так наивна, чтобы верить в счастливые финалы. В общем, главное изобретение этой по-настоящему великой писательницы, которую современники, от Стивена Кинга до Хилари Мантел, считают одной из лучших, — умение запаковать постмодернистские приемы в увлекательную обложку жанровой литературы, сделать легкими и привлекательными всякие сложные механизмы с толпой ненадежных рассказчиков, цитат и уводящих в никуда сюжетных линий. Но не соблазняйтесь на то, что ее книги кажутся легкомысленными сплетнями: она всегда припасает что-нибудь в рукаве.

Горничная с литературной премией

Все на самом деле началось с неудачи. Кейт Аткинсон родилась в Йорке, в небогатой и не очень счастливой семье владельцев магазина медицинских товаров. Время было суровое, послевоенное — она вспоминала, что в семье о войне не говорили, дед прошел Первую мировую, потеряв на ней один палец, и погиб от случайной бомбы во Вторую. Детство Кейт провела в окружении заброшенных военных аэродромов: там учились водить, сквозь бетон пробивались сорняки, в бетонных хранилищах еще недавно лежали бомбы. Кейт спасалась чтением и отправилась в Университет Данди изучать английскую литературу. В середине семидесятых она написала диссертацию по американскому постмодернистскому рассказу — Курт Воннегут, Дональд Бартельми, Стив Кац. Но на устной защите диссертация не прошла комиссию: сама Аткинсон говорит, что стала жертвой университетских интриг. Много лет спустя, когда она станет успешной писательницей, тот самый университет пришлет ей предложение стать почетным доктором. Большое спасибо, ответит Аткинсон, но я предпочла бы свою настоящую степень. Университет, смеется Аткинсон, промолчал.

❝

Наутро The Guardian вышла с заголовком «Рушди
проигрывает дважды», а текст под ним начинался словами: «Сорокачетырехлетняя горничная выиграла вчера одну из главных литературных премий Британии». 

Но до успеха было еще далеко, а поначалу неудача отвратила Аткинсон от литературы. О личной жизни, правда, сама она не рассказывает и расспрашивать не разрешает. Известно, что замужем она была дважды, с обоими мужьями познакомилась там же, в Данди; от первого брака есть дочь, от второго другая, обе давно взрослые, есть внуки. Первая дочь родилась сразу после защиты, Кейт воспитывала детей, работала горничной, учительницей, юридическим секретарем. Через несколько лет после провала начала писать рассказы — говорила, что ее хватало только на короткую форму. В 1986-м рассказ «В Китае» выигрывает конкурс Woman’s Own. 1993 — «Кармические матери: правда или вымысел?» берут Премию Иэна Сент-Джеймса (в 1997-м рассказ был экранизирован на BBC Two). А в 1995 году вышел ее первый роман, «Музей моих тайн», книга о четырех поколениях простой семьи из Йорка, владельцев магазина зоотоваров. Звучит автобиографически, но мы уже знаем, что Аткинсон не бывает так проста, чтобы рассказывать нам собственную биографию.

Кейт Аткинсон, «Музей моих тайн», 1995

«Преступления прошлого» (сериал 2011 – 2013) 

Героиня «Музея моих тайн», Руби, ведет рассказ о себе с момента зачатия, постоянно отвлекается, чтобы рассказать какую-нибудь историю о еще каком-нибудь члене семьи, заглядывает в прошлое и будущее — и в то же время как будто не знает о себе главной правды (которая ждет и нас в финале книги). И все же по ощущениям это книга о домашней жизни, жанр, который в девяностые считался «женским» и снобистски игнорировался большой литературой. Когда роман взял престижную Уитбредовскую премию в номинации «Книга года», обойдя звезд вроде Салмана Рушди (ему досталась премия за «Лучший роман») и биографа Роя Дженкинса, разразился скандал. Наутро The Guardian вышла с заголовком «Рушди проигрывает дважды», а текст под ним начинался словами: «Сорокачетырехлетняя горничная выиграла вчера одну из главных литературных премий Британии». Приговор недовольных решением жюри звучал еще жестче: говорят, что журналист Эндрю Нил в целом воспринял ее победу как наступление воинствующего пролетариата на аристократию британской литературы — и говорил, что ее успех «еще одно объяснение, почему “болтливые классы” заслуживают такого презрения».

В 1996 году Хилари Мантел разобрала кампанию против «горничной» в London Review of Books, перечисляя сексистские комментарии членов жюри и журналистов: от заголовка про горничную до реплики председателя жюри Ричарда Хоггарта, мол, Аткинсон сама не знает, что написала постмодернистский роман, — и назвала эту травлю одним из самых позорных эпизодов британской литературы последних лет. Можно бесконечно возмущаться, глядя на претензии британских мужчин-критиков к легкой и умной женской прозе, но пусть нас утешит, что саму Аткинсон они не остановили. Сегодня на ее стороне — три премии «Коста», сериалы для BBC, орден Британской империи и премия за вклад в литературу. Свою неудачу двадцатилетней давности, на устной защите за закрытыми дверьми, она превратила в бесконечный источник вдохновения. Ее сравнивают со Стерном и «Тристрамом Шенди», обнаруживают у нее ненадежного повествователя и нелинейное время — и всякий раз с интонацией приятного удивления, будто речь о собаке, которая внезапно заговорила. Между тем, возможно, именно она в почти буквальном смысле съела на постмодернизме собаку.

Следствие без детектива

Аткинсон никогда не писала трудных книг — ни одной. Она вынесла из здания университета не диплом, а ящик с инструментами. «Они говорили, что можно делать что угодно, что ты не связан правилами, — вспоминала она про своих американцев. — Какой смысл в литературе, если она не дает воображению разгуляться?» Слово, которое она произносит чаще других, — entertain. Я живу, чтобы развлекать, сказала она в интервью «Гардиан», а не чтобы учить, проповедовать или заниматься политикой. И это не кокетство сдавшегося интеллектуала: это позиция человека, который знает, что сплетня не просто устроена сложнее факта, но и гораздо больше интересует читателя.

Правда, узнала она об этом не сразу. Каждый из первых трех романов — «Музей моих тайн», «Человеческий крокет», «Витающие в облаках» — давался ей сложнее предыдущего. Закончив третий, она решила, что писать больше не может. «До этого я никогда всерьез не считала себя писателем, — говорила она потом. — Я как будто просто протискивалась внутрь». Спасли ее сначала рассказы, которые она писала для удовольствия, а потом — новый герой, Джексон Броуди.

Кейт Аткинсон, «Человеческий крокет», 2013

Кейт Аткинсон, «Витающие в облаках», 2018

Он не только дал Аткинсон жанровую форму, в которой она могла бесконечно изобретать себя, но и заманил на эту форму широкого читателя. «Не просто лучший роман, который я прочел в этом году, а лучший детектив десятилетия», — написал про «Преступления прошлого» Стивен Кинг, и с тех пор эта фраза стоит на обложках по обе стороны Атлантики. Одна проблема: там нет детектива.

То есть детектив, конечно, есть — бывший военный, бывший полицейский, теперь частный сыщик. И три нераскрытых дела. Но нет прямой линии, по которой мы сначала узнаем о преступлении, а потом наблюдаем, как его раскрывают. Три дела расставлены не по хронологии, посреди книги всплывает четвертое — из прошлого Броуди: когда Джексону было двенадцать, умерла мать, старшую сестру изнасиловали и задушили, тело обнаружили у канала, убийцу не нашли, старший брат покончил с собой. А главную разгадку читатель получает вообще не от сыщика. Последняя глава отдана на повествование тринадцатилетней девочке — сам Броуди так и не узнает, что случилось. В обычном детективе есть преступление и есть биография сыщика — первое сюжет, вторая колорит. Аткинсон уравнивает их в правах: четвертое дело подано таким же «делом», с датой в заголовке, как и три остальных. Джексон не берется за чужие дела — он ими болен, потому что свое закрыть нельзя. Он раскрывает те, что можно раскрыть, вместо того единственного, которое нужно раскрыть ему самому.

❝

«Не просто лучший роман, который я прочёл в этом году, а лучший детектив десятилетия», — написал про «Преступления прошлого» Стивен Кинг, и с тех пор эта фраза стоит на обложках по обе стороны Атлантики. Одна проблема: там нет детектива.

Чем же тогда занят Броуди все шесть книг серии (пять издано на русском, последней, 2024 года выпуска, пока нет)? Он спасает женщин. Точнее, пытается — с переменным успехом и всегда с опозданием. Джейсон Айзекс, игравший его в сериале BBC, сформулировал это так: в сердце всей истории человек, который разбирается с чужими проблемами, чтобы не разбираться со своими. Мир романов Аткинсон устроен так, что в нем всегда есть чья-то дочь, или потерянный ребенок, или женщина, отчаянными и бесплодными усилиями пытающаяся этот мир починить. «Даже Джексон, — замечает автор, — в минуту его обострившегося мачизма понимал, что мир был бы лучше, если бы им правили женщины». Писательница, которую в девяностые объясняли читателю через горничную и «болтливые классы», выстроила серию, где мужчина-протагонист поставлен в центр для того, чтобы вокруг него разворачивались женские истории.

Кейт Аткинсон, «Преступления прошлого», 2010

При всей обязательной для детектива теме убийств и людских страданий трагедия Аткинсон не интересует — а если она и разворачивается, то всегда в форме буффонады или бульварного романа. Все у нее происходит одновременно и по случайности, как в шекспировской драме: люди сталкиваются на улице, узнают друг друга через двадцать лет, оказываются не в том месте и спасают не того. Это черная комедия, в которой мир явлен в подробностях — кто какое пиво пьет, какие ботинки носит, — и по каким бы трущобам ее герои ни бродили, в какие бы провинциальные дыры ни забирались, текст всегда помнит про века английской литературы у себя за спиной. Здесь был Шекспир, а сейчас здесь паб. Не зря Хилари Мантел говорила, что именно Аткинсон исправно поставляет английской публике комедию и трагедию вперемешку, как столетие до этого это делал Диккенс. В одних только «Храмах веселья» десятки цитат из Шекспира, Диккенса и Стерна. Один из героев, Рамзи, неудачливый писатель, идет ночью по темному переулку, чувствует слежку и вспоминает: как там у Шекспира, «пальцы чешутся, к посещенью душегуба». И тут же думает, что «Пальцы чешутся» — неплохое название для романа. Шутка в том, что это название романа Агаты Кристи 1968 года, но в 1926-м, когда происходит действие, он еще не написан.

Никакого веселья и плюща

Свежевышедшие на русском «Храмы веселья» основаны на судьбе реальной Кейт Мейрик — ирландки, которая тринадцать лет держала ночной Лондон, заработала и спустила состояние, пять раз садилась в тюрьму и попала в «Возвращение в Брайдсхед» под именем мамаши Мейфилд. Аткинсон признавала, что именно мемуары Мейрик «Тайны клуба 43» 1933 года — «возможно, не до конца правдивые», стали одним из главных источников вдохновения романа. Это книга, в основе которой не столько исторические труды, сколько сплетни и мемуарная болтовня. В «Храмах веселья» никакого веселья нет, зато очень много игры. Есть Нелли Кокер, вышедшая из тюрьмы Холлоуэй хозяйка пяти ночных клубов Сохо; есть ее шестеро детей; есть инспектор, борющийся с полицейской коррупцией, и бывшая военная медсестра, которая ищет двух сбежавших из Йорка девочек; есть утонувшая танцовщица, чей призрак ходит за Нелли четыреста страниц. И есть сын Нелли, Рамзи, который пишет роман «Эпоха блесток» — про эпоху джаза, то есть ровно ту книгу, которую пишет Аткинсон. Роман выходит, вызывает некоторый интерес среди литературной публики, не распродается и через пару лет исчезает; одна из героинь прочла несколько страниц и бросила. Это, кстати, не первый раз, когда внутри романа Аткинсон прячутся чьи-то неудачные романы о том же самом. Она как будто всегда помнит, что неудача возможна — но именно неудача стала причиной ее литературного успеха.

❝

Свадьбы, разумеется, не будет. Единственная романтическая линия обрывается через абзац после поцелуя. 

А возможную вторую автор обрывает сама, вслух, в предпоследней главе: здесь мы их и оставим, навечно зависших между приходом и уходом. Так делают не в бестселлерах. Так делают в текстах, которые пишут люди, читавшие Бартельми.

Сегодня Аткинсон живет в Эдинбурге, в трехэтажном доме, купленном в девяносто шестом, и работает в садовой беседке с готическими окнами и радиатором,чтобы не замыкаться дома. Сад при доме — семь метров на двадцать один, и уже по этому саду можно немало понять про ее прозу. Про свой сад она дает отдельные интервью, на которые приходит вместе со своим садовым дизайнером Кэролайн Громанн. Громанн, хохоча, зачитывает список пожеланий Аткинсон: романтично в любую погоду, не анально-аккуратно, но опрятно, девчачьи штуки — розы, душистый горошек, — сад съедобных растений, дорожки, туннели и арки, никакого буржуазного кустарника. И заглавными буквами: НИКАКОГО ПЛЮЩА. Никакого плюща — то есть никаких украшательств. Никакого кустарника — то есть никаких зарослей, в которые полагается загнать читателя, чтобы он там честно страдал. Все остальное — розы, дорожки, арки, съедобные ягоды и мозаика в виде белой розы Йорка, выложенная так, чтобы ее было видно из окон всех трех этажей.

Кейт Мейрик с дочерьми, 1931