Все наши вечера

ФОТО:
АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

С 9 по 12 апреля в Гостином Дворе пройдет очередная книжная ярмарка non/fiction. Чтобы вы заранее знали, сколько сумок брать с собой под книги (и надо ли освободить место в багажнике), Игорь Гулин составил список обязательных покупок, среди которых биография Ханны Арендт, главный
хит лауреата Пулитцера Персиваля Эверетта и издание
Кафки с фотографиями бездомных собак.

Стирание

1

Персиваль Эверетт   |   Corpus   |   Перевод: Василий Арканов

Главный хит Персиваля Эверетта вышел на английском в 2001 году и с тех пор постоянно входит в списки лучших американских книг XXI века. В 2023-м по «Стиранию» был снят фильм Корда Джефферсона «Американское чтиво», запустивший новую волну популярности книги. Ироничный метароман о том, как чернокожий писатель-интеллектуал решает презреть свои принципы, шутки ради пишет переполненную клише книгу о жителях гетто и, к собственному раздражению, обретает огромную славу как провозвестник новой черной искренности.

❞

Мой дневник не для чужих глаз, но поскольку точный час моей смерти мне неизвестен, а к самоубийству я, к счастью или к несчастью, не склонен, боюсь, что рано или поздно записи эти прочтут. Впрочем, мертвому мне будет уже все равно, кто их прочтет и когда. Меня зовут Телониус Эллисон. Я литератор. Представляюсь так не без некоторого смущения, но исключительно из сочувствия к тем, кому выпадет найти и прочесть эти мои излияния: сам я терпеть не могу истории, в которых главный герой — писатель.

Книга судьбы

2

Паринуш Сание   |   Corpus   |   Перевод: Любовь Сумм

Написанный в 2003 году роман писательницы Паринуш Сание был дважды запрещен в Иране, что не помешало ему стать там едва ли не главным бестселлером последних десятилетий. Пятьдесят лет истории страны, крах шахского режима, становление исламской республики и ее трансформации раскрываются через судьбу одной женщины — страдающей, подавляемой обществом и государством, собственными родителями и детьми, но борющейся за счастье. «Книгу судьбы» можно читать и как вполне традиционный любовный роман, и как феминистский манифест.

❞

Поступки моей подруги Парванэ порой меня поражали. Она нисколько не думала о чести и репутации своего отца: громко болтала на улице, заглядывала в витрины, порой даже останавливалась и указывала на что-нибудь пальцем. Сколько бы я ни твердила: «Это неприлично, пойдем скорее», она ничего не слушала. Однажды и вовсе окликнула меня через всю улицу, хуже того — назвала по имени. Так сделалось стыдно, про себя я молилась: хоть бы растаять или провалиться на месте.

Все наши вечера

3

Наталия Гинзбург   |   «Подписные издания»   |   Перевод: Анна Ямпольская

Впервые переведенный на русский роман Наталии Гинзбург — итальянского классика, журналистки, антифашистской активистки, а также исполнительницы роли Марии из Вифании в пазолиниевском «Евангелии от Матфея». «Все наши вечера» вышли в 1952 году, и именно они принесли Гинзбург репутацию большого писателя. Модернистский семейный роман. Фон — страна в глубоком кризисе (повествование приходится на годы правления Муссолини). В центре — чуть апатичная, но постепенно обретающая самость и политическую агентность девушка Анна — автопортрет самой Гинзбург.

❞

Отец писал большую книгу воспоминаний. Писал много лет, ради этого он бросил адвокатуру. Книга называлась «Ничего, кроме правды», в ней он рассказывал опасные вещи о короле и Муссолини. Отец хихикал и потирал руки при мысли, что король и Муссолини не догадываются о том, что в маленьком итальянском городке о них пишут опасные вещи. Он писал о всей своей жизни, <...>, о жителях его маленького городка, которые быстро переобулись, о тех, кого он считал порядочными людьми, а они теперь вытворяли черт знает что, — «ничего, кроме правды».

Моя мама — уборщица

4

Чжан Сяомань   |   Individuum   |   Перевод: Кирилл Батыгин

Трогательная до сентиментальности книга журналистки Чжан Сяомань стала в 2024 году бестселлером в Китае и заметным событием в остальном мире. Это документальный роман о маме писательницы, Чуньсян — простой бедной женщине, вместе со своей страной переживающей все социальные и экономические пертурбации с 1960-х по 2020-е, меняющей непрестижные профессии (повариха на ванадиевых рудниках, уборщица в торговом центре, чистильщица грибов), живущей ради детей, но сохраняющей тонкую, даже обостренную чувствительность.

❞

Каждый раз, когда я «не слушаю», она с обидой в голосе начинает пересказывать то, что ей когда-то говорила ее мать: «На свете все так устроено, что дыня защищает семечки, а не семечки дыню. Где это видано, чтобы телочка матушке-корове противилась?».

5

6

7

Магма ведьм

Анабарская сказка

Луч

Виктор Ремизов   |   «Альпина нон-фикшн» 

Даниил Туровский   |   Individuum

Анна Старобинец   |   «Рипол классик»

Роман автора книги «Вторжение» об истории русского хакерства, журналиста Даниила Туровского — фантасмагория, в задумке напоминающая «Пикник на обо-чине» Стругацких, но в реалиях современной России. Еще до начала действия разражается катастрофа — «выброс луча» — магическое явление, уничтожив-шее Москву и большую часть сопредельных территорий. На их месте — растущий во все стороны Битцевский парк, способный вызывать у прибли-жающихся к нему галлюцинации, связанные с историческими катастрофами и сюжетами русских сказок.

Новая книга Виктора Ремизова, пять лет назад прославившегося «Вечной мерзлотой», — тоже исторический роман, однако
тут саратовский писатель из привычного ХХ века отправ-ляется вглубь — к веку XVII. Предмет повествования: русское освоение Сибири, герои — промышленники, казаки и прочие пионеры колонизации. Последова-тельный адепт неопочвеннической прозы, Ремизов заходит на терри-торию Алексея Иванова, но отли-чается несколько вычурным, немного сказовым стилем.

Новый роман одной из самых заметных русскоязычных писательниц-фантастов Анны Старобинец задуман как первая книга цикла «Хроники пепельной весны». По жанру это постапока-липтический детектив. Время действия — 17 веков после ядерной катастрофы, стершей человеческую цивилизацию. Большая часть выживших осела в Исландии. Там царит новое средневековье. Одна из главных его примет — охота на ведьм. Герой — прогрессивный инквизитор, не очень-то верящий в колдовство, но по долгу службы расследующий всевозможные ведьмовские проделки.

❞

Якутский острог гулял с обеда, где-то пели, где-то громко и нетрезво орали, а где-то уже и лавки затрещали. Нежданный праздник был законным — большой отряд казаков вернулся из дальнего похода. Бессемейные служивые собрались в торговой бане, туда же подтянулись все ярыжки Якутского, пир стоял шумный и надолго. Казацкие десятники Данила Колмогор и Иван Лыков, отмывшись от зимней костровой копоти и конского пота, тоже выпили по чарке и теперь в непривычно нарядных кафтанах и сияющих дегтем сапогах шли на двор к воеводе.

❞

Девушка сидела на пеньке на ромашковой поляне в том самом зараженном лесу. Сейчас в нем не происходило ничего необычного; трое ее коллег бегали рядом, играя во фрисби. <...>
Как и всегда в последние два года, стояла фиолетовая ночь, и было на несколько градусов теплее, чем в долучевские годы. Палатки и костер они расположили на холме. Отсюда, в случае чего, удобнее будет отбиваться от галлюцинаций.

❞

Кай нагнулся и нарисовал большой черный круг на каменном полу церкви. Снова сверился с книгой и прочертил угольком вертикальную линию, разделяя окружность на две равные половины. Он впервые проводил ритуал <...>, но чувствовал себя довольно уверенно: «Магма ведьм» была снабжена весьма подробной инструкцией, а также наглядными иллюстрациями.

За чертой горизонта. Петербургская антология

8

«Издательство Ивана Лимбаха»

Составленная прозаиком Станиславом Снытко антология петербургской словесности дискутирует с устоявшимся восприятием «петербургского текста». Вместо бесконечных вариаций на темы «Медного всадника» и «Невского проспекта» здесь — поиски неуловимой ноты, особого мерцающего отношения с реальностью города. Жанры — стихи, малая проза и эссеистика; время охвата — с первых послевоенных лет до сегодняшнего дня; герои — Иосиф Бродский, Алексей Хвостенко с Анри Волохонским, Аркадий Драгомощенко, Елена Шварц и множество других.

❞

«Петербургский стиль», «петербургская проза», «петербургское стихотворение» — узнаваемые этикетки, чье содержание кажется настолько явным, что не нуждается в расшифровке. Петербургская тема навязла в зубах и выедена до скорлупы в тысячах разговоров, а история города так перенасыщена, что не умещается в свою фактическую календарность, будто она — не только череда событий, но и самоинтерпретация, бесконечное перечитывание городом самого себя.

Собрание сочинений. Том 1: Это я

9

Лев Рубинштейн   |   «Новое литературное обозрение»

Первый том собрания поэта и эссеиста Льва Рубинштейна, умершего два года назад. Как часто делает издательство «НЛО», принцип организации тут — не хронологический и не жанровый, а мотивный. В книгу вошли тексты, объединенные биографической темой: от концептуалистских поэм-карточек 1970-х до статей, собранных составителями по газетам. Собственная биография и прежде всего детство всегда были для Рубинштейна важным материалом. В разговоре о прошлом он выработал узнаваемую, чрезвычайно обаятельную интонацию — разом интеллектуально-отстраненную и меланхолически-сентиментальную.

❞

Очень многим снится время от времени один и тот же тягостный сон. Примерно о том, что вот мне, уже взрослому человеку, по какой-то там непонятной причине необходимо сдать экзамен по — допустим — тригонометрии за девятый класс. <…> А мне еще все время снится фраза: «Рубинштейн, завтра придешь в школу с родителями». Я просыпаюсь и с очень сложным чувством медленно и мучительно вспоминаю, что родителей моих давно уже нет и что хотя бы по этой причине в школу я не пойду. Не пойду я в школу. Ни завтра, ни послезавтра, ни когда-либо еще.

Разыскания одной собаки

10

Франц Кафка   |   «Носорог»  |   Перевод: Анна Глазова

«Разыскания одной собаки» — поздний текст Франца Кафки, страшно любимый философами животной жизни: дневник задумчивого пса, изо всех сил пытающегося постичь законы мироздания, влияние мочеиспускания на кормежку и другие темные вопросы. А заодно притча о тщетных усилиях разума и преображающей силе искусства. В этой книге «Разыскания» публикуются в новом переводе Анны Глазовой и сопровождаются фотографиями художника Кирилла Савельева, исследующего тревожную жизнь бездомных собак.

❞

Думая о прошедших временах, когда я еще был собака как собака, жил среди собак, принимал участие во всем, что их беспокоит, в ближайшем рассмотрении я тем не менее понимаю, что со мной всегда что-то было не так, всегда был маленький изъян, во время достойнейших народных празднований мной овладевала легкая досада, иногда даже в кругу самых близких знакомых — нет, не иногда, а даже очень часто, и тогда одного взгляда на милого мне собрата, одного взгляда под каким-то иным углом было достаточно, чтобы привести меня в смущение, испуг, повергнуть в беспомощность и даже отчаяние.

Стихотворения в переводе Марка Талова

11

Стефан Малларме   |   Jaromir Hladik press

Одному из главных поэтов европейского модернизма — Стефану Малларме — не слишком везло в России. Его новаторство плохо поддавалось переводу, так что «русский Малларме» получился слишком традиционным. Версии поэта Марка Талова в этом смысле исключение, в них — отточенный баланс гармонии и дисгармонии. Талов уехал из России во Францию в 1913 году, общался со всей монпарнасской богемой, а переводы делал в тесном диалоге с еще живыми учениками Малларме. Последний раз они выходили в начале 1990-х. В приложении к новому изданию — никогда не переводившееся эссе о Малларме авторства Жан-Поля Сартра.

❞

Уж кружево отменено

В догадке высшего Каприза,

Чтоб приоткрыть из-под карниза

Отсутствие постели, но

Спор белый, цельный заодно,

Гирлянд под дуновеньем бриза

Перед окном блéдным иссиза

Плывет не погрузясь на дно…

12

13

14

Долгие ноч-
ные стоянки

Неизданное и несобранное

Несделанные вещи

Борис Божнев  |   «ОГИ»

Сергей Эйзенштейн   |   «Гараж»

Алексей Герман, Светлана Кармалита   |   «Сеанс»

В начале 1930-х годов Сергея Эйзенштейна постиг професси-ональный кризис. Великому режиссеру не удалось поставить ни одного фильма. Доказывая, что все это время шла интенсивная работа, он подготовил к печати книгу «Несделанные вещи», но выпустить ее так и не удалось. Спустя 90 лет она наконец-то выходит, причем — с множеством дополнений, собранных Наумом Клейманом. Здесь — сценарии пяти фильмов: вестерна «Золото Зуттера», который Эйзенштейн собирался ставить в Голливуде, «Американской трагедии» по Драйзеру, сатирической комедии «МММ», так и не закон-ченного «!Que viva Mexico!» и политической притчи «Москва». Чтение это не только для кино-ведов. Даже проходные тексты Эйзенштейна — блестящая литература.

Фигурант парижской богемной жизни 1920–1930-х, знакомец Зданевича и Газданова, Борис Божнев — поэт второго ряда, но в этом статусе ставший в постсоветские годы объектом небольшого культа. Что типично для первой волны русской эмиграции, Божнев — последова-тельный декадент, сочетавший высокую классичность формы с любовью к самым низменным объектам, а также демонстра-тивную депрессивность
(его главная книга называлась «Борьба за несуществование»). Этот сборник завершает канонизацию Божнева как значительной фигуры в истории русского модернизма. Здесь — не публиковавшиеся ранее стихи, письма, а также воспоминания о поэте.

Этот двухтомник — самое полное из выходивших до сих пор собрание сценариев Алексея Германа и его жены Светланы Кармалиты. Здесь, разумеется, есть «Хрусталев, машину!» и «Трудно быть богом», но есть и масса гораздо менее известных текстов. Сценарии были един-ственным заработком Германа и Кармалиты во время много-летних режиссерских простоев. Некоторые из них так и не были поставлены, другие стали фильмами, но в качестве таковых оказались забыты. Даже берясь за явно проходные вещи, супруги, кажется, не воспринимали их как халтуру. В каждом из этих текстов есть родство с германовским кинематографом.

❞

Часов этак в пять утра 1 марта 1953 года, будильника у Феди Арамышева не было, наручных часов, разумеется, тоже, но время было, похоже, к пяти, потому что трамваи еще вовсе не шли, да и окна жилых домов по Плотникову еще не зажглись нигде, только ярко светился танцкласс Дома культуры «Трудовые резервы», здесь электричество на ночь не выключалось, так вот, часов около пяти с истопником печей в «Трудрезервах» с Федей Арамышевым случился непри-ятный, устрашающий казус.

❞

Лежат упавшие на твердь

Цветы и фрукты... Ты проходишь

И неестественную смерть

Естественною ты находишь... 

...Проходят фрукты и цветы

И над живым смеются трупом, —

«Для смерти уж созрел ли ты —

Своих червей мы не уступим»...

❞

От великого до смешного один шаг. От великой предпосылочной идеи, сформулированной в лозунг, до живого произведения — шагов двести. А шагая одним — смешные результаты приспособленческой дряни налицо. Надо начать учиться делать трехмерные выпуклые вещи, уйдя от двухмерности плоских шаблонов «прямого провода»: из лозунга в сюжет — без пересадки.

Ремесло

15

Виктор Шкловский   |   «Новое литературное обозрение»

Долгожданный третий том монументального собрания Виктора Шкловского имеет название «Ремесло» и объединяет тексты, так или иначе осмысляющую писательскую профессию: работы о Стерне, Пушкине, Толстом, Розанове, Зощенко, а также о кинематографе. К этим сюжетам и героям литературовед, прозаик и сценарист возвращался всю жизнь — от манифестов конца 1910-х до поздних работ 1960-х и 1970-х. К Шкловскому эпохи застоя часто относились свысока, но, когда последние книги встают в контекст блестящих вещей формалистской эпохи, в его корпусе обнаруживается увлекательная связность.

❞

«Титаник» погиб оттого, что рядом с ним перевернулась ледяная гора. Ледяные горы переворачиваются не случайно. Плывет гора, оторвавшись от какого-нибудь ледника Гренландии, ветер гонит ее, и так доплывает она до теплого течения. <...> Наконец гора подмыта, верхняя, надводная, часть становится тяжелее подводной, и гора перевертывается. Она представляется нам теперь в совершенно другом виде, уже не остроконечной и плосковерхой, более крепкой, литой и т. д. Таковы же судьбы литературных произведений.

16

Дневники и письма

Яков Друскин   |   «Ад Маргинем Пресс»

Яков Друскин — один из самых необычных русских мыслителей ХХ века, создатель духовной философии, сочетающей концептуальную выверенность с мистическим визионерством, а также ближайший друг обэриутов, спасший во время блокады большую часть наследия Хармса и Введенского. Издательство «Ад Маргинем» недавно выпустило сборник избранных работ Друскина; теперь настала очередь дневников — удивительных текстов, в которых переплетаются строгий интимный самоотчет, пронзительные воспоминания о друзьях и напряженный философический поиск. Их философ вел всю жизнь. Сохранились записи с начала 1930-х по конец 1970-х. Помимо того, здесь впервые печатаются избранные письма Друскина.

❞

Бывает ли непонимание у деревьев и вестников? Если те и другие неподвижны, то у них не может быть непонимания окрестностей. Прикрепленные к своему месту, они живут спокойно и все знают. Они не нуждаются в обозначении, и равновесия с небольшой погрешностью они достигли. Они разговаривают медленно, с трудом выговаривая слова, не запоминают сказанного и как будто никого не знают. Они счастливы.

17

КоБрА. Материалы художественного движения

«Гилея»   |   Перевод: Мария Лепилова

Издательство «Гилея» продолжает осваивать закоулки истории европейского авангарда. Объединение КоБрА просуществовало всего три года — с 1948-го и по 1951-й. Базировалось оно в Париже, но большинство участников, включая лидеров — датчанина Асгера Йорна и бельгийца Кристиана Дотремона, было из Северной Европы (отсюда название: КОпенгаген, БРюссель, Амстердам). Возникла КоБрА как результат послевоенного кризиса сюрреализма, его догматизации и увязания в политических интригах. Участники движения объявляли войну методам и «измам», ратовали за спонтанность, обращение к первобытной энергии. Главным их органом был одноименный журнал, выпуски которого и составляют этот сборник.

❞

Я был пшеницей — золотистой, созревшей, ждущей серпа. Я был не просто колоском или зернышком, а целым пшеничным полем, но я не чувствовал этого, а чувствовал лишь, как дует ветер. Он волнами катился по моему телу и шептал, пробуждая особенный аромат: «Скоро ты созреешь, скоро тебя пожнут, и лежать тебе потом в темном ангаре».

Евгений Шварц

18

Наталья Громова   |   «Издательство Ивана Лимбаха»

Новая книга историка литературы Натальи Громовой — биография Евгения Шварца. Автор «Обыкновенного чуда» и «Дракона» — уникальная в русской культура фигура: адепт легкого жанра, веселый сказочник, и вместе с тем — один из самых глубоких аналитиков советской социальной жизни и тоталитарного строя (в предисловии Громова даже называет его предшественником Ханны Арендт). Тихий частный человек и пример жесткой интеллектуальной смелости. Как и всегда, Громова пишет не сухое подобие ЖЗЛ, а исследование на грани прозы.

❞

В темные времена привычные понятия становятся нечеткими и размытыми: добро бывает трудно отличить от зла, а правду от лжи. Тени и Драконы правят странами и государствами. Голый король бесстыдно выступает перед своими подданными. Гибель героя, восставшего против жестокой власти, оказывается обыденной и порой никем не замеченной. <...> Что должен делать художник в такие годы? Молчать? Говорить? Писать? Сжигать написанное? Талант, данный свыше, не ждет лучших времен — он должен говорить сегодня.

19

20

21

Любовь и Запад

Играя с огнем

Еретики

Элизабет Уилсон  |  «Бомбора»  |  Перевод: Юлия Лукашина

Сергей Ходнев   |   «Альпина нон-фикшн»

Дени де Ружмон   |   «Владимир Даль»   |  Перевод: Даниил Бабошин

Многолетний редактор «Коммерсанта», культурный журналист Сергей Ходнев по образованию историк. В этой книге он вспоминает первую профессию. Это серия очерков о церковных ересях и расколах — с рождения христианства и вплоть до сегодняшнего дня: гностики и манихеи, Лютер и Лойола, а также всевозможные забытые квартодециманты. С одной стороны, книга Ходнева — приятный эскапизм, погружение в довольно эзотерические споры и распри многовековой давности. С другой — ее задача показать, как церковные расколы сформировали европейскую цивилизацию, в которой мы живем до сих пор.

Биография еще одной ключевой деятельницы советской культуры сталинской эпохи. Мария Юдина — не только гениальная пианистка, но и мыслительница, ученица Михаила Бахтина и Павла Флоренского, чрезвычайно харизматическая фигура и героиня множества мифов (один из них отражен в недавнем фильме «Смерть Сталина»: причиной гибели вождя там выступает приступ смеха от написанного Юдиной обличи-тельного письма). Автор книги, дочь британского посла в СССР, Элизабет Уилсон училась в Мос-ковской консерватории в 1960-х. Познакомиться с самой Юдиной она не успела, но общалась с ее учениками и друзьями, так что свидетельства тут — почти из первых рук.

Еще одна книга, тесно связанная с историей европейских ересей, — главный труд Дени де Ружмона, швейцарского писателя, культу-ролога, правового антифашиста и идеолога европейского федерализма. Впервые вышедшие в 1939 году «Любовь и Запад» представляют его не как политика, а как теоретика европейской цивилизации. В основе ее по Руж-мону — любовь, причем любовь несчастная — мучительная страсть, всегда противостоящая довольству наличной жизнью, любовь, граничащая со смертью. Одними из первых провозвест-ников которой были еретики-катары, затем — трубадуры и другие творцы великого любовного мифа.

❞

Возьмем, скажем, арианство: это же настоящий роман — или, если угодно, сериал. Многотысячные народные демонстрации в мегаполисах. Теологические доктрины, превращенные в митинговые кричалки. «Целые ватаги епископов», <...> которые курсируют и курсируют на казенный кошт по всей империи, съезжаясь на соборы, — и каждая новая компромиссная формулировка, выстраданная ими, воспринимается прямо как сводка с фронта.

❞

Я отталкиваюсь от того типа страсти, которым живет западный мир в его крайней, особенной, как кажется, форме — в форме мифа о Тристане и Изольде. Чтобы понять смысл и цель страсти в нашей жизни, нам необходим этот легендарный ориентир, этот пример, потрясающий и банальный — в том смысле, в котором банальна печь, которая при этом принадлежит одному человеку.

❞

Играя с огнем — con fuoco — этими словами можно охарак-теризовать жизнь и творческую манеру великой русской пианистки Марии Вениаминовны Юдиной. Ей постоянно приходилось риско-вать, неуклонно следуя своим твердым художественным и нравственным убеждениям в крайне сложных внешних обсто-ятельствах. Поступки Юдиной были продиктованы ее верой в то, что творчество человека имеет божественное начало.

История вина в стране царей и комиссаров

22

Стивен В. Биттнер   |   «Новое литературное обозрение»   |  Перевод: Владислав Третьяков

Работа американца Стивена Биттнера — фундаментальная история российского и советского виноделия: от первых виноградников эпохи Екатерины Великой до антиалкогольных кампаний времен Андропова и Горбачева. Предмет веселый, но пишет Биттнер обстоятельно, особенно не заигрывая с читателем. Культурное вино, всегда противостоявшее традиционной водке, в его концепции — один из инструментов освоения Россией европейской цивилизации, а изменения в практике виноделия на протяжении трех веков соответствуют прихотливой динамике русского модерна.

❞

Подобно какому-нибудь исследованию панд в Патагонии или дельфинов в Сахаре, эта книга посвящена теме, которая может показаться совершенно нелепой: истории вина и виноделия в Российской империи и Советском Союзе. Вино рисует в воображении образы, весьма чуждые месту, которое ассоциируется с арктической погодой, водкой и дефицитной экономикой: шпалерные виноградники на холмах теплого Средиземноморья, состоятельные ценители с их заветными погребами, наполненными пыльными, выдержанными бутылками...

Спектр

23

Перри Андерсон   |   «ВШЭ»   |   Перевод: Дмитрий Кралечкин

Вышедшая в 2005 году книга известного британского историка Перри Андерсона — не монография, а серия эссе, публиковавшихся в разное время в журналах. Их объединяет задача: охватить единым взглядом все поле политических идей последнего века. Правые, левые и центристские интеллектуалы обычно неплохо знают собственную традицию, а к чужим относятся обобщающе, видят в них скорее карикатурного врага, чем носителя самостоятельных и ценных мыслей. Андерсон — сам убежденный марксист — пытается эту тенденцию преодолеть. Среди героев его книги — Карл Шмитт, Юрген Хабермас, Эрик Хобсбаум и другие.

❞

Эта книга представляет собой исследование истории современных идей. Ее можно представить как медленное движение камеры, снимающей справа налево отдельные объекты интеллектуального ландшафта. Мыслители и авторы, которых захватывает камера, принадлежат тому политическому миру, в котором категории «правые», «центр» и «левые», судя по всему, еще сохраняют свой смысл, даже если положение и границы каждой из них не являются постоянными, что как раз и определяет один из вопросов, возникающих при такой съемке. Это и есть спектр.

Ханна Арендт

24

Томас Майер   |   Corpus   |   Перевод: Александр Кабисов, Ольга Козонкова

Благодаря идее банальности зла, книгам о революции и тоталитаризме Ханна Арендт стала едва ли не самым влиятельным политическим мыслителем ХХ века. Опубликованы тома переписки, масса исследований, но полноценной биографии не выходило с 1980-х годов. Немецкий философ Томас Майер заполняет этот пробел. Его книга — обстоятельнейшее жизнеописание с привлечением массы архивных документов, достойной интонацией (Майер воздерживается от чрезмерного вовлечения своей героини в проблемы сегодняшнего дня), а также акцентом на почти неизвестной до недавнего времени активистской работе Арендт по спасению еврейских детей во время войны.

❞

Спасение людей из лагерей — последнее воспоминание Арендт о континенте, с которого она только что бежала. Жизнь Ханны Арендт, необратимо изменившаяся 10 мая 1941 года, в момент отправления «Гвинеи» из Лиссабона, оказалась уже наполовину прожитой. Ее вторая половина была гораздо более насыщенна, но мысли и тексты Арендт заполняло лишь одно: стремление составить для самой себя и всех остальных, включая потомков, отчет о последнем тросе и клейме XX века.

Годы теории

25

Фредрик Джеймисон   |   «Ад Маргинем Пресс»   |   Перевод: Денис Шалагинов

Курс лекций, прочитанных недавно умершим американским философом Фредриком Джеймисоном в 2021 году, — последняя его работа. Посвящены они послевоенной французской мысли: Сартр, Лакан, Делез, Деррида, Фуко и далее. Джеймисон — один из самых значительных последователей этой линии за пределами Франции, но смотрит он на французскую традицию снаружи: как положено марксисту, анализирует не только философические поиски, но их экономические и политические обстоятельства. Французские авторы всегда склонны к цветастости, завихрениям стиля, Джеймисон же рассматривает их идеи доступно, но не упрощая. «Годы теории» — редкая возможность разобраться в этой традиции, но не утонуть.

❞

Геополитический анализ, выступающий в качестве некой метафизики, предполагает взгляд на человеческое животное как на вид, обреченный на поиск «осмысленной» деятельности за пределами социального воспроизводства в качестве оправдания своего существования. Я буду утверждать, что такая судьба уготована ему и на уровне национального государства. Поражение, которое Англия нанесла Франции в наполеоновский период, <...> для французских граждан, вне зависимости от того, осознавали они это или нет, является приговором, ограничивающим конкуренцию исключительно сферой надстройки, когда действия осуществляются только через язык и развитие культуры.

26

27

28

Стройка века

Темные теории

Теория кино

Дмитрий Хаустов  |  «АСТ»

Михаил Ямпольский   |   «Сеанс»

Александр Ветушинский   |   Individuum

Сборник избранных статей Михаила Ямпольского — культуролога, философа и, пожалуй, самого значительного русскоязычного кинотеоретика, в разное время опубликованных в журнале «Сеанс». Как и большинство интеллектуалов своего поколения, Ямпольский начинал с увлечения семиотикой, исследованиями киноязыка, но постепенно уходил дальше — к размышлениям об онтологической природе киномедиума. Сюжеты книги: кинематограф Муратовой и Сокурова, сериалы Netflix и гезамткунстверк DAU, китчевые пеплумы и новая волна.

Книгу Дмитрия Хаустова можно читать сразу после джеймисонов-ской. Она рассказывает о том, что случилось в мировой философии, когда постмодернизм и деконструкция вышли из моды. Герои — Квентин Мейясу, Донна Харауэй, Ник Ланд и другие интеллектуальные звезды последней пары десятилетий. Речь о новом материализме, киберготике, темных экологиях — большом пучке течений, объединенных общей тенденцией: неверием в человеческую исключительность, ниспровержением субъекта, попыткой добраться до реальности по ту сторону наших воспринимающих и осмысляющих способностей.

Книга исследователя видеоигр Александра Ветушинского посвящена главной игре современности — Minecraft. Придуманный в конце 2000-х шведом Маркусом Петерсоном и начинавшийся как крохотный инди-проект, «Майнкрафт» за полтора десятилетия превратился в индустрию с тысячами работников и миллионами игроков, сетью видеоблогеров, стримящих собственные похождения в игре на огромную аудиторию, киновсе-ленной, а также виртуальной площадкой для концертов и показов мод. Смешной мирок с квадратными овечками и нестрашными зомби оказался миром, в который захотелось переселиться изрядной части современного человечества.

❞

Ставки в темных теориях необычайно высоки: это не просто вопрос о том, какой вариант черных брюк карго надеть вечером или какого хоррор-писателя предпочесть, это вопрос о том, как жить дальше — в мире, где в силу множества внешних причин классический концепт человека устаревает и самостирается. Пост-, транс- и антигуманизм темных теорий ставят под вопрос понимание человеком самого себя: своего образа, своего места в космосе и перспектив своего будущего — куда оно его приведет и, более того, есть ли оно у него вообще?

❞

Мне всегда казалось,
что самым проницательным кинематографистом является тот, кто не конструирует «глубины», но воспринимает мир как поверхность, как фактуру. Кино всегда кристаллизовалось для меня в пристальном внимании к видимому, явленному.

❞

10 мая 2009 года. Сотворил Перссон небо и землю. Пространство растянулось на 256 блоков в длину и ширину. Земля состояла лишь из булыжников и травы, случайным образом генерируемых при каждом новом входе. Мир был пуст. Лишь дух игрока носился в пространстве.

Быть больным /
Джулия Стивен. Записки из комнат больных

29

Вирджиния Вулф   |   «Ад Маргинем»   |   Перевод: Дина Батий

Впервые переведенное на русский эссе Вирджинии Вулф — в каком-то смысле манифест классика британского модернизма. Вулф болела то мигренью, то лихорадкой. Ее книжка — попытка осмыслить этот опыт, увидеть в болезни позитивное измерение — своеобразный духовный опыт, источник обновления взгляда, способный, в свою очередь, трансформировать художественный язык. Сопровождением к тексту Вулф напечатана статья ее матери Джулии Стивен, бывшей профессиональной сиделкой и смотревшей на болезнь с другой стороны — как человек не претерпевающий, а сопричастный и облегчающий боль другого.

❞

Учитывая, насколько обыденна болезнь, какие колоссальные духовные перемены она влечет за собой, какие удивительные безвестные края открываются, когда гаснут огни здоровья, какие пустыни и пустоши души обнажает легкий приступ гриппа, какие обрывы и лужайки, усыпанные яркими цветами, выявляет небольшой подъем температуры, какие древние зачерствевшие дубы выкорчевывает из нас немощь, как мы погружаемся в бездну смерти и ощущаем, что воды уничтожения смыкаются над головой, <...> кажется весьма странным, что болезнь не встала наравне с любовью, войной и ревностью в ряд главных тем литературы.

30

Мир с честью. Война с честью

Алан Александр Милн   |   Individuum   |   Перевод: Максим Шер

Не самый ожидаемый эпизод в творчестве создателя Винни-Пуха — яростный памфлет и серьезная политическая аналитика межвоенной Европы.
«Мир с честью» Алан А. Милн выпустил в 1934 году. Он прошел Первую мировую, хорошо знал, что такое война, и в отличие от большинства интеллектуалов своей эпохи не находил для нее никаких оправданий. Война — абсурдная вещь, у нее нет и не может быть разумных причин, и, если человечество хоть немного задумается, войн больше не будет. Милн оказался не прав. Опровергая себя, он написал в 1940 году продолжение — «Война с честью»: отвернуться от войны, начатой Гитлером, было уже невозможно, нужно было найти основания для Англии выступить на стороне, противостоящей силам разрушения.

❞

Я слышал, как спорили Пацифист и Милитарист, и позиции каждого менялись так быстро, что в самый разгар спора единственное, что, казалось, по-настоящему их возмущало — это что они вроде бы пришли к полному согласию друг с другом. Никто не выказывал такого горячего стремления к миру, как Милитарист, и никто не был так готов защищать свою страну, как Пацифист.