Культура • Книги

5 января 2026

на земле
и на небе

Михаил Левантовский

Михаил Левантовский родился в Казахстане, детство провел в Карелии, затем жил
в Бишкеке, где вел заметки и репортажи в довольно удивительной манере — например, от имени водителя бишкекской маршрутки или о попытке устроить на улицах города день обнимашек, — и сам себя описывал так: «Поэт, журналист, чуть-чуть писатель. Министр идущего снега». Он выпустил несколько довольно успешных сборников стихов, наполненных радостной способностью поэта перевоплощаться почти во все, что угодно, например, в солнечного зайчика («Солнечный зайчик смеется во сне: / Как это странно — лежать на стене») или продавщицу в рыбном отделе, которой снится, что она пресноводная рыба. А зимой 2025 года в «Редакции Елены Шубиной» вышел его дебютный роман «Невидимый Саратов» — сюрреалистичная история
о любви и молчании, где главный герой превращается в заколку. Его рассказ для «Сказок» этого года — прозаический сиквел такого же чудесного стихотворения «Министерство идущего снега»: 

«в министерстве идущего снега

замминистра идущего снега

сел к министру идущего снега на колени,

обнял и заплакал.

говорит он: "за стеклопакетом хорошо-то как,

вы посмотрите!".

а министр идущего снега

сам его обнимает и плачет».

Зимой небо часто бывает серым, особенно над городами, потому что наверху, высоко-высоко, живет министр идущего снега и делает так, чтобы место его работы не было видно с земли.

Оно, наверное, и хорошо, что не видно: посудите сами, какая бы началась шумиха, если бы люди узнали, что в облаках существует организация, управляющая погодой.

Как-то же они там висят, парят в воздухе, а это что, значит — отменить законы физики? Более того, как это так — скрывать от населения, что есть летающие дома, летающие кабинеты, как если бы поликлиника вдруг взяла бы и взлетела вверх, плавая затем в атмосфере, как воздушный замок из мультфильма. В мультфильме — пожалуйста, а в жизни — извините.

Да и так новостей достаточно. От них порой голова раскалывается, как, например, голова раскалывалась однажды у женщины в шерстяной шапке.

Голова у нее болела еще с утра и по многим причинам, а сейчас — из-за зимней пробки, в которой застрял петербургский автобус, набитый битком. В давке пуховиков, в спертом воздухе все напряженно скрипело, шуршало, кряхтело и дышало, раздражая запахами и движениями.

Ругая себя, что не поехала в метро, женщина мысленно сокрушалась и на всякое другое, что легко приходило на ум в тяжелой духоте. В том числе и на свою шапку, и на то, что шапка некрасивая, и что в ней жарко, и что надо было снять ее, и что ладно она не задумалась снять, а другие-то явно поумнее, могли бы снять шапки, расстегнуть куртки, ну жарко же, ну понятно же, что в общественном месте нужно снимать головные уборы, а чем общественный транспорт не такое место, разве тут не надо снимать свои балахоны, ну понятно же, что и вам легче, и другим приятнее.

Когда гудящий автобус, со всех сторон пронизанный желтыми и красными фарами, оживал и трогался вперед, ей казалось, что колеса несутся через целый квартал, но стоило снова остановиться, и голова опять болела, и попутчиков хотелось затолкнуть в окно, как непослушное одеяло в пододеяльник, а сначала выдернуть шнур, выдавить стекло, или как там учат надписи на стеклах, лишь бы вдохнуть мороза, надышаться свежести.

Кто-то рядом вдруг развернулся, высвободив малюсенькое пространство для маневра, женщина впихнулась туда и очутилась в уголке у широкого окна. Вроде стало попрохладнее.

Она сняла шапку, прижалась головой к стеклу, ощущая его большой таблеткой обезболивающего, вздохнула и посмотрела на девочку, тоже расположившуюся у окна, но на сидячих местах.

Дитя, наполовину выбравшееся из кокона куртки, елозило пальчиком по окну, будто видя там свое кино или мультик. На девочке была пушистая белая шапка с собачьими ушами, как у самоедской лайки. Снимать она ее почему-то не стала.

Пронеслось и погасло слово «проброберы», потом возникло слово «хардбомберы».

Глаза у женщины слипались, как слипались с гололедом колеса автобуса, а девочка, лет десяти, отмахиваясь от сидящей рядом тетки, то и дело ее одергивающей, водила перед собой пальчиками, глядя на улицу и бормоча что-то про снег, снег, машину, машину, про силу, силу, про снег, снег, про зиму, зиму, про небо, небо, про снег, снег, про машину, машину, небо, небо, и шапка, шапка, следующая остановка, и уважаемые, уважаемые, и жарко, жарко, и пассажиры, пассажиры, и дорога, дорога, сугроб, сугроб, сила, сила, зима, зима, спать, спать, спать, спать.

Министр идущего снега обвел взглядом шестиугольный зал совещаний и собравшихся в нем коллег, закрыл папку с ноябрьским отчетом, придвинулся к микрофону и тихим, глухим, будто не своим голосом объявил перерыв.

В курилке он долго плакал.

Слезы полились, едва министр закрыл за собой дверь и провернул защелку, чтобы никто не вошел следом. Никто бы и не вошел — все и так знали, что он плачет и хочет побыть один. Так бывало всегда. Может быть, именно поэтому глава ведомства и дослужился до высокого поста — он был самым тонким, легким и ранимым, по-детски чувствительным даже теперь, в седом возрасте.

Всхлипывая и кукся лицо, скомканное грустью и тоской, как салфетка, министр утирал глаза и снова и снова перелистывал ноябрьский отчет. В папку помимо прочего подложили подарок — стопку распечатанных фотографий: снежинки в увеличенном размере за разные годы. Вот 1964-й, вот 1987-й.

Старческие глаза моргали, не в силах остановить рыдание, картинки расплывались, двоились, растекались и умножали узор, как в калейдоскопе.

Промелькнуло и лопнуло слезами воспоминание — первый урок рисования в школе, когда учительница задала свободную тему, рисуйте кто что хочет, а в конце урока сдаем альбомы. Он сдал тогда пустой альбом, ничего не смог нарисовать, да и не хотел, потому что придумал картину тишины. Белый лист бумаги. Чтобы учительнице было понятно, он так и подписал в правом нижнем углу: «Картина тишины».

Министр плакал и перелистывал отчет с фотографиями, снова плакал, вглядывался в размытые игольчатые узоры, тряс папку в руках и бормотал: «Ну как. Ну как так».

Министр плакал, и в шестиугольном зале совещаний в это время тоже плакали. Кроме канцелярской рутины, сентиментальность и надрыв были частью работы министерства. Особенно надрыв. Даже каждую бумагу, будь то справка, заявление, приказ или что-нибудь другое, следовало чуть-чуть надорвать.

Шестиугольный зал плакал еще и потому, что знал: министр идущего снега, выходящий на пенсию, сам становится снегом. Других сюда не берут. Мало кто согласится исчезнуть однажды так, как исчезают они.

Старик рыдал долго, потом наконец успокоился, продолжая вздрагивать и тереть глаза, закрыл папку с отчетом, поцеловал ее и открыл окно.

В курилку ворвался холодный ветер.

Министр залез на подоконник. Галстук взметнулся и хлестнул его по лицу. Обрадованный внезапной пощечиной, министр выпрямился в проеме высокого окна, поймал галстук как змею, затолкал его в прорезь рубашки между пуговиц, посмеялся напоследок тому, что курилка была для него дышалкой, то есть он не курил и ходил в нее только чтобы подышать. Его смех вместе с штанами, пиджаком, галстуком и слезами резко подхватил порыв ледяного урагана, министр идущего снега вылетел в окно курилки и исчез в облаках.

Он летел в темноте и таял, летел и таял, летел и таял.

Как-то же они там висят, парят в воздухе, а это что, значит — отменить законы физики? Более того, как это так — скрывать
от населения, что есть летающие дома, летающие кабинеты, как если бы поликлиника вдруг взяла бы и взлетела вверх, плавая затем в атмосфере, как воздушный замок из мультфильма.
В мультфильме — пожалуйста, а в жизни — извините.

Что-то мягко толкнуло женщину в бок и толкнуло еще раз, мягко, чуть требовательно, как будит собака спящего хозяина, тычась носом.

Собачьим носом оказался аппарат, которым контролер проверял оплату. Протискиваясь между пассажирами, он тыкал устройством в пуховики, заметно уставший и сердитый, немолодой и словно бы недовольный своей немолодостью. Владельцы пуховиков, повозившись или заранее приготовив карточки, протягивали к черно-желтому экранчику свидетельства гражданской законопослушности.

Женщина извинилась и тоже протянула карточку, устройство пикнуло, взгляд выхватил слово «Подорожник». Она подумала, что зимой у петербуржцев должны быть карточки «Подснежник», по крайней мере у тех, кто засыпает в общественном транспорте.

На бейджике контролера было написано «Владислав», и женщина произнесла про себя, улыбнувшись: «Владислав Тыкающий», с ударением на «А» в слове «Тыкающий», только не могла вспомнить, откуда ей известно это словосочетание.

Автобус заметно опустел. Место, где сидела девочка в шапке самоеда, тоже пустовало.

Голова не болела. Ехали уже без пробок.

На следующей остановке женщина вышла и на мгновение замерла на месте, а время замерло вместе с ней, замерли люди на остановке, машины, звуки, жизнь, город, и только в воздухе, в прозрачно-синем счастливом воздухе все мелькало, мерцало и кружилось — повсюду валил густой и крупный снег.

Он валился и медленно сыпался, кружился и шел во все стороны, как шахматная королева, с размахом и смехом, с надеждой и любовью, с восторгом и утешением, с мамой и папой, с елкой и подарками, с чудом и каникулами, с блестками и дождиком, с тобой и со мной, с подписью и печатью министра, который летел и таял.

Как же был хорош этот снег.

Давно такого не было.