Американская мечта получает дозу радиации

ФОТО:
GETTY IMAGES, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

В июне в русском переводе выходит роман классика современной американской прозы Рика Муди «Пурпурная Америка» (вышедший в оригинале в 1996-м) — о том, как постепенно распадается американская мечта, об отцах (вернее, матерях) и детях, живущих в постхолодновоенное время, на закате XX века, одержимого токсичными политическими кризисами и техногенными катастрофами. В радиоактивных отходах американской (читай: мировой) мечты и продуктах полураспада языка разбирался Денис Безносов.

О чем «Пурпурная Америка»

Тридцативосьмилетний Декстер «Хекс» Рэйтлифф, склонный к алкоголизму тревожный неудачник, приезжает к матери, которая страдает от тяжелого нейродегенеративного заболевания, парализована и прикована к постели. По прибытии Хекс обнаруживает, что Билли (так зовут мать) осталась одна. Незадолго до его приезда ее бросил муж (отчим Хекса) Луис «Лу» Слоун, причем ушел довольно подло — оставив неуклюжее прощальное письмо на экране компьютера. Тем временем на местной атомной электростанции (где работает Слоун) происходит утечка. С последствиями нужно срочно разобраться либо спрятать их «под ковер».

❞

Пурпурный цвет — торжественный в прошлом и садняще-гематомный в настоящем — рассредоточен по всему пространству романа.

«Пурпурная Америка», 2026

Частный сюжет тесно — метафорически и метонимически — связан с глобально-историческим. Вторая половина XX века прошла непростой путь: от полных надежды послевоенных 1950-х через потрясения, конфликты, экономические скачки и ядерную одержимость холодной войны к довольно посредственным 1990-м. Лучшим олицетворением конца века стали, пожалуй, толком не отличимые друг от друга субурбии штата Коннектикут (в романе место действия — городок Фенвик) — пригородного пространства по соседству с кипучим Нью-Йорком. Здесь, в почти одинаковых домиках, проживаются почти одинаковые по своей малоприметности жизни, искалеченные персональными травмами и ссадинами — разноцветными, как, казалось бы, совсем недавнее великое и полное надежд прошлое страны.

Пурпурный цвет — торжественный в прошлом и садняще-гематомный в настоящем — рассредоточен по всему пространству романа. Присутствует он и буквально в гостиной Рэйтлиффов, «но этот оттенок рудиментарный, остаток, лишь намек на царившую здесь эпоху, теперь во времена выцветших раскладных диванов и медицинского оборудования. Теперь гостиная приобрела сходство с клиникой».

Конечно, «Пурпурная Америка» — прежде всего роман об утрате. Об угасании матери, неспособности повлиять на физиологически равнодушное течение времени-болезни-старения, неизбежности исхода, и скорее всего исхода мучительного. Но если смотреть шире, это текст об угасании целого века и свойственного ему более-менее привычного, некогда даже чудесного, порядка вещей. О разложении американской мечты, превозносимого прежними поколениями американского образа жизни, измельчении достижений, которые когда-то казались великими и незыблемыми.

Рик Муди, 2012

Среди модернизмов

64-летний Рик Муди принадлежит к поколению американских писателей, сформировавшихся на излете постмодернистской эпохи. На их долю выпало преодолеть постмодерн, преобразовав его в нечто новое и адекватное времени, но не обязательно линейно-реалистичное и мейнстримное. Разные авторы выбирали разные стратегии. Дэвид Фостер Уоллес рушил постмодерн его же средствами, наглядно демонстрируя предел ироничной деконструкции. Джонатан Франзен пересобирал реалистичное повествование на руинах постмодерна, выборочно заимствуя его инструментарий («Поправки») или демонстративно его избегая («Перекрестки»). Майкл Шейбон травестировал реальную реальность, облагораживая ее, не конструируя и не утопая в цинизме, а, наоборот, продолжая сочувствовать.

Муди — автор шести романов и трех сборников рассказов — прославился внимательной фиксацией распада, разъедающего американские окраины и обитающие в них (как правило дисфункциональные) семьи. С этой темой он работал в своем втором, мгновенно прославившем его романе «Ледяной шторм», где две обыкновенные семьи потихоньку разваливались на фоне политики 1970-х с Никсоном — Вьетнамом — Уотергейтом. Локальная и общественная реальности неизбежно срастались, коммуникация между героями надламывалась вместе с окружающим — разумеется, циничным — миром. А Муди виртуозно продемонстрировал эти процессы. Следующей книгой стала как раз «Пурпурная Америка», а после нее — еще три, в каждой из которых препарировалась с различных ракурсов все та же американская мечта: «Предсказатели» (о пустоте типично американского шоу-бизнеса на фоне типично американского предвыборного противостояния Буша-младшего / Эла Гора), «Четыре пальца смерти» (полный меланхолии научно-фантастический роман-матрешка об инопланетной бактерии) и, наконец, «Отели Северной Америки» (подборка отзывов из тревел-блога некоего маленького человека, поглощенного экзистенциальным одиночеством).

Ледяной шторм, 1996

«Ледяной ветер», 1997

❞

64-летний Рик Муди принадлежит к поколению американских писателей, сформировавшихся на излете постмодернистской эпохи. На их долю выпало преодолеть постмодерн, преобразовав его в нечто новое и адекватное времени

Предсказатели, 2005

Четыре пальца смерти, 2010

Исследуя трансформации общества в недавнем прошлом, Муди тоже отталкивается от постмодерна. В «Пурпурной Америке» немало элементов, свойственных классикам старшего поколения и современникам, пытающимся посмодернистский канон пересмотреть. В первом случае это прежде всего диалог с Доном Делилло, в книгах которого одно из центральных мест занимает параноидальное столкновение человека с техногенной катастрофой — будь то токсичное облако из «Белого шума» или тематическая линия с мусоропереработкой в Underworld. Во втором — собеседником / оппонентом выступает Фостер Уоллес (и «Бесконечная шутка», и «Метла системы»). У Муди авария на АЭС лишена постмодернистской паранойи: она существует где-то на задворках повествования, время от времени заползая в привычный порядок вещей, и постепенно сама становится его частью. Герои относятся к ней скорее безразлично, покорно смиряясь с возможными последствиями.

❞

Муди конструирует избыточно-нагроможденные, полные псевдоиронической патетики, пассажи, которые иронии в конце концов противопоставляют самые что ни на есть болезненные переживания

Муди фиксирует мир как сплошной языковой поток, сплетая форму и содержание (неудивительно, что прямая речь отделена от косвенной далеко не всегда, и лишь некоторые диалоги маркируются конвенционально). Но при этом он не играет в конструктор из персонажей и клишированных ситуаций, а как бы пытается заново научить прозу чувствовать на пепелище, возникшем после эсхатологической постмодернистской мясорубки. Так, Муди конструирует избыточно-нагроможденные, полные псевдоиронической патетики, пассажи, которые иронии в конце концов противопоставляют самые что ни на есть болезненные переживания (см. начало романа, где избыточная патетика перетекает в осознание эмоционально-физиологической безысходности). Вероятно, нечто подобное имеют в виду, когда говорят о маятнике метамодерна, раскачивающемся между модерном и его постверсией.

Гостиницы Северной Америки, 2015

«Пурпурный» нарратив

Рефлексия о современном мире у Муди реализуется в первую очередь через эксперимент с письмом и речью. «Язык, дарующий термину “витиеватая проза” новый и возвышенный смысл», — говорит о романе американская писательница Джэнет Бэрроуэй, играя с двойным значением идиомы purple prose (идиома переводится с английского переносно как «витиеватая» и буквально как «пурпурная проза»).

Муди сшивает нарратив из разностилевых фрагментов, то увлекаясь монотонными описаниями и перечислениями избыточных подробностей, то ускоряясь до рваного, скачущего монтажа. Предложения нагромождаются, разрастаясь до радикально размашистых размеров (буквально второе предложение романа тянется почти пять страниц), а потом скукоживаются до двух слов или одного. Прямая речь вперемешку с обрывками внутренних монологов, а порой и коротких реплик, вклинивается в нарратив, выделяясь на его фоне разве что графически — курсивом. Текст постоянно меняет регистры и стили, переключаясь с клише (когда речь заходит о бюрократическом языке или телевизионной сводке) на исповедь и так далее.

Однако это вовсе не отпугивающе-непонятная проза-головоломка, но органическое соединение эксперимента и конвенции (потому творчество Муди и относят к так называемому аванпопу — весьма условному направлению, которое предполагает сочетание авангардной прозы с ясностью нарратива, к нему относят самых разных авторов — от упомянутых Франзена и Делилло до Джонатана Летема и Уильяма Т. Воллманна). На контрасте структурированности и хаоса он демонстрирует ломку и постепенный распад речи, которая разрушается вслед за всем остальным — американской мечтой, представлением о нормальной семье, человеческим телом, цивилизацией.

Дон Делилло

Джонатан Летем

Джонатан Франзен

Дэвид Фостер Уоллес

Доза радиации из прошлого

Взаправдашний отец Хекса Аллен Томас Рэйтлифф скончался от аневризмы (официально), но скорее всего от последствий облучения (потому что, вероятно, принимал участие в ядерных испытаниях). Нынешний отчим Лу трудится практически в соседнем помещении с реактором (хотя в злосчастный уикенд его отправляют на принудительную досрочную пенсию). Билли и Хекс с радиацией напрямую не связаны, но оказываются символами последствий ядерного века: Хекс вырос в токсичной семейной среде, Билли — ее непосредственная жертва.

Великие технологии, призванные обеспечивать Америку неисчерпаемой энергией и защищать от злоумышленников извне, превратились в древние разрушающиеся конструкции сродни античным руинам. Параноидальное американское прошлое оборачивается радиоактивным. Циклопические, некогда передовые атомные электростанции гниют, как мечты о светлом будущем. Отсюда — болезни воздвигших их поколений родителей и патологическая неспособность (или нежелание) их детей что бы то ни было этому заражению противопоставить.

❞

Великие технологии, призванные обеспечивать Америку неисчерпаемой энергией и защищать от злоумышленников извне, превратились в древние разрушающиеся конструкции сродни античным руинам. Параноидальное американское прошлое оборачивается радиоактивным.

Разваливающаяся семья-метафора — излюбленный троп американской прозы, равно как и размышления о детях холодной войны и ядерных технологий (см., например, последнюю дилогию Кормака Маккарти). У Муди и то, и другое виртуозно слито: не одно изображает другое, а оба явления составляют единое целое. Как форма и содержание, как художественный язык и сконструированная им реальность.

Через семейную дисфункцию Муди демонстрирует дисфункцию всего постхолодновоенного человечества, и связующим мотивом выступает ситуация утечки. Дает течь АЭС, радиоактивные вещества и отработанное ядерное топливо попадают в пролив. Протекает перед смертью тело Аллена Рэйтлиффа. Протекает изможденное физиологией тело Билли (см. гротескную сцену в ресторане, куда Хекс везет мать и откуда потом импульсивно сбегает). Весь описанный в романе мир протекает, даже арендованный Хексом прокатный автомобиль. Мир дал пробоину, но куда сливать образовавшиеся отходы — прошлое, травмы, отмершие мечты, историю — неясно.

Протечка языка

Пробоину дает и коммуникация. Хекс заикается. Билли общается при помощи сгенерированного синтезатором механического и лишенного интонаций голоса. Лу, не в силах объясниться устно, пишет письмо на компьютере. И никто из них не может наладить прямой контакт с другим. Увидев отчима по телевизору, Хекс тотчас едет, чтобы поговорить-обвинить-обругать-отомстить, но, приехав, не справляется с собственными мыслями и речью.

«Она думает: если в ней не осталось ни капли воспринимаемого языка, кто же в этом виноват? Если для языка вообще требуется восприятие — ну так это изначально дефектная конструкция. Ведь внутри нее язык продолжает свою пляску. Как память». Любая коммуникация — не только буквально парализованная, но вообще любая — подвержена дефекту, поскольку в мире романа любая коммуникация заражена, радиоактивна.

❞

Хекс заикается. Билли общается при помощи сгенерированного синтезатором механического и лишенного интонаций голоса. Лу, не в силах объясниться устно, пишет письмо на компьютере. И никто из них не может наладить прямой контакт с другим.

«Слова были цивилизацией», — пишет Муди и при помощи словесных потоков, не утешая и не делая никаких выводов, фиксирует реальность, ее сквозной и тревожный сюжет, актуальный (к сожалению) по сей день. «Пурпурность» этой реальности — закат, гематома, рудимент тускнеющих надежд, пространство токсичной утечки, бесконечной, как шутка Фостера Уоллеса, и такой же в конце концов разрушительной.