Ведьминский глэмпинг

ФОТО:
unsplash, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

В сентябре в издательстве «Дом историй» вышла «Проклятая земля» — вторая книга автора романа «Лес» Светланы Тюльбашевой. Это мистический триллер о семье — Аня, Леша и мальчик Лев, — которая продает московскую квартиру, бросает благополучную айтишную жизнь и уезжает в тверскую деревню открывать глэмпинг: на земле по соседству с заброшенным поместьем рода Астафьевых. Историю Астафьевых с азартом разбирают любители мистики на форумах, в деревне к приезжим относятся настороженно, и вокруг все время творится что-то не то. Или только кажется, что творится. Лиза Биргер поговорила со Светланой о страхах, писательстве, ужасе природы и о радости, которую удается находить вопреки всему.

Светлана Тюльбашева

«Проклятая земля» выходит через два года после «Леса» — романа о таинственной земле, о жуткой и притягательной природе и о тайнах затерянных в ней людей. «Лес» стал одним из главных хитов 2024 года, разошелся многотысячным тиражом, в ноябре выходит его экранизация. Возможно, дело в том, как ловко Тюльбашевой удается соединять мистику и ужас с почти незаметным социальным комментарием: обе книги в итоге оказываются об устройстве общества вообще.

Тем интереснее, что сама она держится от всякого общества в стороне: живет в Испании, с другими писателями не знакома, книги пишет в свободное от работы в IT время.

        Сижу дома целыми днями
и работаю

В Испании сейчас чуть ли не писательский хаб — и Алексей Поляринов, и Анна Старобинец, и Дарья Благова. А вы в старых интервью говорили, что писательской жизнью не живете. Это по-прежнему так?

Да, я почти ни с кем не знакома.

А потребность есть — в обмене опытом, например?

Слушайте, наверное, есть. Но я интроверт и терпеть не могу тусовки. Я сижу дома целыми днями и работаю. Все мои знакомые — это коллеги по IT, и они не пишут. Или люди, с которыми я играю в падел-теннис. И вот там, где я играю в падел, я познакомилась с одной писательницей. А другого круга общения у меня просто нет.

Откуда в вашей жизни падел?

В Испании в него все играют, это национальный вид спорта. Переехала в Испанию — идешь играть в падел.

«Проклятая земля»

        Я просто села
и решила написать

Есть понятный писательский трек, по которому многие идут: литературная школа, рассказы, повесть, роман. Понятно, откуда человек берется. У вас было совершенно не так.
Вы появились как будто из ниоткуда, сразу с бестселлером,
и сегодня продолжаете работать в IT. Как так получилось?

Я, во-первых, не очень уверена, что все идут по этому треку. Вот, например, у Андрея Подшибякина сейчас вышла вторая книга — мне кажется, он не с курсов.

Третья вроде, если считать только хорроры. Но он журналист, а журналистика, как мне кажется, тоже трек.

Не уверена, что я это возражение принимаю.

И все-таки — как это было у вас?

Все дело в том, что я очень легко ввязываюсь во всякую ерунду: мне приходит что-то в голову, и я тут же начинаю это делать. Поэтому я просто села и решила написать книгу. Может быть, это потому, что я продакт-менеджер и так думаю — да что там, сейчас разберемся, а там по ходу посмотрим. Точно так же было с «Лесом». Мне пришла в голову идея написать серию рассказов в духе «Сверхъестественного»: две девчонки едут по Карелии и сражаются с нечистью. В первом рассказе они должны были заблудиться в лесу, он вырос в роман «Лес». Через полгода я закончила роман. И все.

А параллельно выяснилось, что это гораздо сложнее, чем мне казалось. У меня ЖЖ появился в тринадцать лет, и я с тех пор не останавливаюсь, все время пишу блог. И мне казалось: если я могу написать блог, я могу написать книгу. Это совсем не так, это разные навыки. Но когда я начинала «Лес», я этого не понимала. У меня не было переживаний, что нужно сначала научиться, а потом писать.

«Лес», 2026

То есть совсем ничему не пришлось учиться?

Мне казалось, что я и так напишу. А потом я поняла, что заблуждалась и что у меня куча проблем на каждом шагу, мне абсолютно не хватает технических навыков: как писать от первого лица, создавать напряжение, раскрывать героев без бесконечных флешбэков и т. д. Пришлось на ходу открыть двадцать книг, посмотреть, как это сделано у других, попытаться проанализировать, почему у них это работает. Параллельно читала книжки о том, как писать книжки, пыталась добрать теорию.

Но мне на самом деле кажется — может быть, я заблуждаюсь, — что мне очень повезло, что я никогда не училась писать профессионально. Потому что когда человек умеет писать профессионально, он начинает думать про сюжетные арки и вот эту вот всю хрень. А надо, наверное, думать не про нее, а про историю, которую хочется рассказать. Возможно, люди с гуманитарным образованием пишут красивее. Но если посмотреть, что становится бестселлерами в Америке, — ощущение, что это как раз вещи, написанные в стиле «Леса»: словарный запас пятьдесят слов, и вот сейчас мы из них на языке уровня А2 попробуем изложить, что мы хотим. Простой стиль гораздо лучше с точки зрения того, станет ли книга бестселлером, чем сложный. Потому что сложный сразу поднимает порог входа в книгу.

«Лес»

Я бы не сказала, что у вас маленький словарный запас. Скорее, у вас предложения выстроены просто, без завитушек. У вас есть какое-то правило, по которому вы работаете с авторским голосом?

Плюс-минус. Я понимаю, что умею и не умею, и стараюсь не лезть туда, где не умею. Мне сложно придумывать красивые метафоры — значит, лучше поменьше метафор. Я пытаюсь писать как можно более ясные предложения и убирать все лишние слова, прилагательные, наречия. Чем проще, тем лучше.

Так было с «Лесом». В «Проклятой земле» задача чуть сложнее, потому что там разные эпохи. Я решила, что не стану лезть
в стилизацию, потому что хорошо стилизовать текст у меня
все равно не получится. Поэтому я просто это не делаю: придумываю объяснение, почему герои так разговаривают,
и чуть-чуть меняю речь от одной сюжетной линии к другой,
но в целом все так же пытаюсь написать как можно проще.

        Никто из моих героев не Чехов

Мне очень понравилось, как вы решили эту проблему.
С одной стороны, у романа несколько параллельных сюжетов, и линия одной из героинь, дочери деревенской ведьмы Евфросиньи, разворачивается в начале ХХ века. С другой — язык не пытается притвориться дореволюционным. И от этого он кажется в чем-то более настоящим: у него нет искусственной интонации, будто сейчас мы поиграем, что мы тут все графья или крестьяне.

Концепция была в том, что Евфросинья про все это думает сейчас. Что это такой автофикшн много лет спустя, немного лубочный, где она вспоминает, как дело было сто двадцать лет назад, и рассуждает в настоящем времени. То есть она уже не крестьянская девочка. Эту идею, конечно же, никто не понял. 

А как у вас проходит ресерч? Я помню, после «Леса» к вам придрались, что в Карелии не так собирают морошку. Мне бы эта морошка потом все время мерещилась. Вы искали подобную деревню, например?

Я прочитала «Жизнь от сохи. Быт и традиции русских крестьян» Любови Швецовой, очень классную книжку про крестьянский быт конца XIX — начала XX века, прямо нужные мне годы: как люди жили, как выглядели избы, как проходили похороны, как проходили свадьбы. Затем решила почитать письма Чехова. Поняла, что это совершенно бесполезно, потому что, очевидно, никто из моих героев не Чехов, и нужно найти, как разговаривали обычные люди. И начиталась дневников и писем самых разных людей из разных классов. Не могу сказать, что это помогло со стилем, но я хотя бы поняла, как это примерно выглядело и как не выглядело. Еще пробовала перечитывать классику: читала Тургенева, смотрела, кто что писал в тот период.

Сейчас задам запретный вопрос, на него можно не отвечать. Нет соблазна пойти к нейросети и спросить: правильно я здесь делаю или неправильно?

В проверке фактов это суперприкольно и полезно. А в самом тексте, на мой взгляд, она пишет настолько чудовищно… Пусть лучше будет мой неидеальный текст, про который совершенно очевидно, что он написан не в XIX веке. Это лучше, чем если бот накатает текст якобы того периода.

        Я довольно
сильно боюсь природы

В обеих книгах у вас лес — полноценное действующее лицо, живое и мыслящее. Причем мы так и не узнаем, что это за шепот, что это за голоса, какая у этого леса внутренняя жизнь. Это один и тот же лес?

Разные. В «Проклятой земле» по условиям книги там живет настоящая ведьма, которая черпает настоящую силу из настоящей земли. То есть земля, по идее, живая, с ней можно разговаривать, просто другие персонажи этого делать не умеют. Там появляется живая природа, которая что-то пытается сказать, но никто не понимает, потому что ни у кого нет такого дара.

А в «Лесе», в первой книге, — блин, я не считаю там лес живым. Я считаю, что героини просто очень сильно напуганы и пытаются найти объяснение тому, что происходит, но ничего мистического не происходит. Это моя позиция. При этом то, что там все увидели, что лес живой, мне очень приятно. Это делает книгу чуть лучше, чем она была задумана. Но мне не кажется, что там живая природа.

Там карельский лес, тут тверской — они не то чтобы сильно отличаются, но там север-север, а здесь нет. А ваш собственный лес какой? У вас есть с ним личные отношения?

Я довольно сильно боюсь природы. Не только леса — я боюсь моря, океана, гор, всякой настоящей стихии. Потому что я очень городской человек и в таких местах чувствую, что, если что-то пойдет не так, мне на помощь никто не придет. Про это было в «Лесе», но, видимо, этот сюжет именно потому и повторяется, что я просто боюсь таких вещей.

Гулять в лес вы не пойдете?

Хожу иногда куда-нибудь погулять, но ровно в рамках дорожки. По ровной дороге, желательно широкой и желательно чтобы там были люди. Хотя, когда я писала «Лес», я заходила во всякие дебри Битцевского лесопарка одна — посмотреть,
как я буду себя чувствовать. Очень плохо я там себя чувствую.

Там еще и битцевский маньяк, вот это все.

В Битцевском лесопарке, я бы сказала, цивилизация слишком близко.

        Классно, когда люди изолированы

Самая нереалистичная вещь, которую я нахожу в «Проклятой земле», — это что женщина после трех лет отношений продает свою квартиру, чтобы мужик купил себе глэмпинг. Я была очень возмущена: Аня, что ты делаешь, верни квартиру.
Но откуда вообще взялась изначальная точка книги? 

С «Проклятой землей» все началось с мысли про деревню,
а не про глэмпинг. Иногда проезжаю через какую-то деревню
и думаю: очень интересно — стоит двадцать домов, красивые деревянные дома, там живут люди, у них своя жизнь, кто-то продает чернику, и совершенно непонятно, как они там живут
и что внутри происходит. Какой-то маленький мирок. Я начала думать про такие деревни, и у меня возникла идея.

А сама история с глэмпингом там искусственная. Глэмпинг возник, потому что у меня куча знакомых выгоревших айтишников. Существует два трека: когда айтишник выгорает, он либо становится психологом — если это девушка, особенно если она в декрете. А если это мужчина, то он будет строить глэмпинг. Несколько лет назад это было бы «открыть кофейню». Сейчас все айтишники поняли, что кофейня не приносит прибыли, и теперь они открывают глэмпинги. Я опубликовала в своем закрытом канале анонс книги — а там сто человек, — и тут же двое написали, что они прямо сейчас открывают глэмпинг,
а третья написала, что ищет землю под него. В общем, самое актуальное, что сейчас есть: откроем глэмпинг, переедем в деревню и заживем.

Когда ваш Леша, совершенно охреневший от работы, убегал вбивать сваи, я думала, сколько в этом автобиографического. Не буквально вашего — а вот этой общей судьбы айтишника.

Безусловно. Это прямо портрет айтишников, моих ровесников. Все, кому сейчас тридцать — тридцать пять, выгорели, все пытаются уйти. Я вот книжки пишу. И Леша — это я. В том смысле, что я точно так же в свои книжки вцепляюсь, как
он в свой глэмпинг. И точно так же их люблю и готова чем-то жертвовать — сном, например — ради того, чтобы что-то написать. А Леша готов все положить на глэмпинг.

Это ведь сейчас ужасно модная история. Мой личный тип feel-good-видео в соцсетях — кто-то купил дом в деревне
и тысячу лет перекладывает в нем полы. И успех этого предприятия говорит нам, что можно жить какой-то другой жизнью. Мне кажется, в ваших книгах есть эта потребность — уйти немного от центра, от политической повестки, от исторических событий. Это побег, в том числе и в жанр?

Да, это побег. Мне очень интересны люди, которые проживают свою параллельную жизнь, и общества, которые проживают параллельную жизнь. Группа людей заперлась где-то в лесу,
и у них там свои дела, свое общество. Мне это в принципе интереснее как концепция, чем, не знаю, жители хрущевки в московском дворе. Классно, когда люди изолированы, и классно посмотреть на альтернативные способы жизни.

        Я считаю себя крайне мрачным человеком

Главное, что я почувствовала: как эти люди испытывают столько счастья? Ваши герои буквально думают — как хорошо, как я рад, что я родился, как я люблю это место, — когда вокруг уже полная хтонь. Откуда вы это счастье берете? Есть ли оно у вас, это повседневное чувство счастья? И видите ли вы сами, что его там аномально много?

Очень интересный вопрос. Вообще я считаю себя крайне мрачным и депрессивным человеком. Но я действительно могу что-то увидеть и чему-то страшно обрадоваться, просто по-детски. Типа классная собака классно играет с мячиком —
и у меня может измениться настроение просто потому, что я это увидела. Наверное, у героев то же самое: они внезапно что-то замечают, что-то чувствуют и вдруг радуются.

Мне кажется, это один из секретов ваших книг: герои
не трясутся в углу, они очень много радуются. А что в вас вызывает радость, кроме собаки?

Когда я вижу что-то смешное или доброе. Или представляю
что-то смешное или доброе. Слышу какой-то диалог в магазине — и радуюсь.

А ностальгия в книгах есть? Когда пишешь вот так,
со стороны, это влияет на восприятие?

Нет, я бы сказала, что нет. Наверное, потому, что все достаточно искусственное. Все-таки я описываю изолированную деревню, которая хоть и привязана к российским реалиям, и герои привязаны, но могла бы находиться в другом месте. Может быть, если бы я писала роман о Москве, ностальгия была бы возможна. Но меня не было в Асташове — мне сложно по нему скучать.

При этом я сознательно вывела из романа ряд героев
за границу России. В смысле — если я решу написать продолжение, мне нужно, чтобы мои герои были где-то вокруг меня. Где я до них могу физически дотянуться. Пусть где-нибудь поближе сидят.

        Мне просто кажется, что женщины интереснее мужчин

Сейчас идет довольно большая волна русского хтонического текста: Дарья Бобылева, Ася Демишкевич, Настасья Реньжина, Анна Старобинец… Вы эти книги читаете? Чувствуете, что вы из одной группы людей?

Мне страшно нравится Подшибякин — вот это прямо мое, потому что он рассказывает очень реальную историю про очень реальных людей с каким-то мистическим элементом.
Я обожаю Яну Вагнер — она не хорроры пишет, но тоже в ту сторону. «Заступа» Ивана Белова очень классная история. Есть разница между хоррором, который мне нравится, и хоррорами, которые пишут в России. Я много чего читаю, какие-то отдельные вещи мне очень нравятся. Но это не то, куда мне хочется идти. Я больше люблю простые реалистичные истории, чем славянское фэнтези, леших, кащеев и всякое такое. Такое куча людей прекрасно пишет, просто это не мое.

А что еще ваше?

Старобинец очень классная. Обожаю Старобинец.

У вас, кстати, получается довольно большой срез женских судеб: женщина бездетная, женщина, которую бьют, старая женщина — много-много вариантов женского несчастья.
Для вас важен этот женский разворот? Или он получается автоматически?

Скорее автоматически. Мне просто кажется, что женщины интереснее мужчин. Но, возможно, потому, что я их лучше знаю: у меня больше близких друзей-женщин, я их лучше понимаю,
и поэтому мне интереснее про них писать.

        Хоррор о любви
в Тверской области

В аннотации сказано, что это «хоррор о любви в Тверской области». Это ваша формулировка или издательская?

Мы пытались с издательством сформулировать, о чем книга, — чтобы не проспойлерить, но соответствовать сюжету. И я предложила вариант с любовью. Потому что все герои книги что-то очень сильно любят. Леша очень любит свой глэмпинг. Аня любит Лешу. Героиня из прошлого любит свою мать. Мать, возможно, любит ее — но тут вопросы. У каждого персонажа есть кто-то или что-то, кого он очень любит. Поэтому решили, что это хоррор о любви в Тверской области.

Семья в этой книге — очень сильная связь, буквально спасительная. Хотя семья может быть и чем-то очень страшным, как мы у вас видели. Что для вас семья?

У меня нет семьи. Это мои представления о том, как она должна выглядеть. Это люди, которые друг друга любят и которые ради друг друга готовы разорвать связь со всем внешним миром и исчезнуть — в лесах, в морях. В общем, быть боевой ячейкой, которая сама по себе куда-то уходит и спасает себя.

Есть ли у вас по результатам двух книг правило — что в ваших книгах обязательно должно быть и чего никогда не будет?

Точно нет чего-то, что обязательно должно быть. А вот чего не будет: очень не люблю книги, когда в конце выходит Шерлок Холмс и объясняет, как дело было. Это совершенно прекрасно, но прекрасно в жанре детектива. Я вижу по комментариям
и к «Лесу», и к «Проклятой земле», что люди разгадали не все.
Но давать вот так разгадки все равно не надо.

Вы бьете себя по рукам, чтобы не подойти к клавиатуре?

Да.

        У меня отобрали игрушку

Мне кажется, вы очень системный человек, и я этим восхищаюсь — я, как и большинство гуманитариев, не системная, иначе мы бы, наверное, не занимались этой бессмысленной деятельностью. Системность вам помогает в работе?

Плюс-минус помогает. У меня гигантские экселевские таблицы со всем, что происходит в книге: раскладки по главам, описания героев, сведение — что в какой главе мы узнаем и когда это должно сложиться в одну картину. Вот этим всем я занимаюсь. Возможно, это помогает. Возможно, это просто вид развлечения. В общем, таблицы я люблю. Очень люблю таблицы.

Писательство для вас эскапизм от айтишничества — как процесс или как результат? Что вам больше всего в нем нравится?

Как процесс. И по опыту с «Лесом», и по опыту с «Проклятой землей» я поняла, что самое приятное — когда ты книгу пишешь, а самое стрессовое и неприятное — когда она вышла. Это воспринимается как мегастресс: у меня была игрушка, в которой я делала что хотела, а теперь игрушку отобрали, и я ничего не могу сделать. Даже если мне придет что-то в голову,
я уже ничего не исправлю. И это очень сильно злит. У меня есть гипотеза, что «Проклятую землю» я писала два с половиной года после того, как за полгода написала «Лес», просто потому, что оттягивала момент, когда ее опубликуют и когда у меня ее отберут.

Светлана Тюльбашева

Это сейчас ощущается как болезненное переживание —
или уже все, вы пошли дальше?

В принципе, уже все. Она вышла, поздняк метаться.

Отзывы читаете?

К сожалению, читаю. Я сегодня приняла решение, что все:
я поняла общий срез отзывов, и надо перестать, потому что реагирую по-разному — могу мысленно спорить, могу расстроиться. Больше не читаю. Уже два часа держусь.