ФОТО:
Максим Тараканов

«Раз в полгода я кручу барабан»

Завтра в издательстве «Альпина. Проза» выйдет роман
Веры Богдановой «Царствие мне небесное». Это автофикшн о преодолении рака легких и чудодейственной силе природы. Литературная обозревательница Екатерина Петрова прочитала новую книгу писательницы и поговорила с ней об онкологии, ярости и даче.

«Царствие мне небесное» — это первый автофикшн-роман Веры Богдановой. В нем две сюжетные линии — о болезни и даче. В 2016 году писательница попадает в больницу с пневмонией, потом — с еще одной. А в 2018-м у Веры нашли нейроэндокринную опухоль бронха, проще говоря — рак легких. Богданова описывает весь процесс лечения, операцию и реабилитацию. Все это происходит на фоне развода и смертей двух бабушек — Анны и Клементины, которые воспитывали Веру с детства. У ее родителей были сложные отношения: постоянные скандалы, отец пил, а мать в итоге уехала в другой город и завела там новую семью. Главной отдушиной в жизни Веры стала дача, которой в книге посвящено не меньше страниц, чем болезни. Богданова описывает события середины и конца 2010-х, но периодически возвращается в детство, рассказывая фрагментарную историю семьи. Кроме этого в тексте нашлось место рассуждениям о смерти и памяти, отсылкам к журналистским материалам об онкологии и эссе других авторов, например, Сьюзен Сонтаг.

❞

Единственное, что я оставила неизменным, — это имена моих бабушек, которых уже нет в живых. Свое имя тоже оставила — потому что какой смысл притворяться кем-то другим? Это же моя история.

Все твои предыдущие книги опирались на личный опыт лишь частично. «Царствие мне небесное» — автофикшн. Как тебе дался переход от вымысла к автофикциональной прозе?

С одной стороны, я поняла, что в автофикшне все работает точно так же: должна быть завязка, кульминация, кризисы, арка героя... С другой, поскольку это моя история, возникли два важных момента. Во-первых, многие вещи казались мне само собой разумеющимися. Но когда я начала работу с редактором, выяснилось, что некоторые моменты я забыла обозначить и раскрыть. Во-вторых, психологический момент. Меня много раз спрашивали, работает ли написание книги как психотерапия. Раньше всегда говорила, что нет, не работает. А с этой книгой иначе: это не совсем психотерапия, но она помогла мне кое-что понять.

Когда ты берешь не всю жизнь целиком, а какой-то конкретный отрезок времени, структурируешь его, прописываешь — начинают проявляться реперные точки. И ты видишь вещи, которые раньше ускользали от внимания. У меня было несколько таких «вау-моментов», когда я вдруг понимала: ничего себе, вот же в чем дело. Например, история с коробкой (когда Вера попала в больницу, муж убрал все ее личные вещи в коробку. — Прим. The Blueprint), которая сильно меня триггернула, и только во время написания романа я поняла почему. Я вдруг ясно увидела параллель с тем, как до этого сама собирала вещи в коробки после смерти двух бабушек.

Когда норвежский писатель Карл Уве Кнаусгор написал шеститомный автофикшн «Моя борьба», он рассорился со всеми родственниками. Проигрывала ли ты сценарии, когда люди, о которых пишешь, придут к тебе с претензиями?

На самом деле претензии могут прилететь по поводу чего угодно, особенно в наше время. Все имена я меняла, мне не хотелось, чтобы книга каким-либо образом отразилась на упомянутых в романе людях, потому что читатели бывают разные — как и реакции. Единственное, что я оставила неизменным, — это имена моих бабушек, которых уже нет в живых. Свое имя тоже оставила — потому что какой смысл притворяться кем-то другим? Это же моя история.

Мне кажется, гораздо страшнее прийти, например, на презентацию и во всеуслышание спросить: «А почему ты обо мне написала?». Тем самым человек фактически признает, что речь шла о нем. Кроме того, все мои токсичные родственники давно в черном списке. Я довольно рано поняла: нельзя изменить токсичных людей. Единственное, что можно сделать, — прекратить общение. И даже после этого бывают странные ситуации. Например, я лежала в онкологической клинике после операции, и мне прислали ссылку на статью о том, что онкология возникает из-за обиды. Мол, нужно учиться прощать. И прислал ее человек, который с детства совершенно не стеснялся меня обижать.

Ты посвятила книгу врачам и садоводам. Соответственно, в книге две сюжетные линии — это история с онкологией и история дачи. Но мне показалось, что есть еще одна, не менее яркая, — история семьи. Ты сказала, что многое поняла про себя, когда писала, — а про своих близких?

С какой-то стороны — да, это действительно семейная история. Но в романе она рассказана далеко не полностью. Целиком я расскажу ее в следующих книгах, которые уже не будут автофикциональными.

Иногда оглядываюсь и думаю: боже мой, как я это все выдержала? Как у меня не поехала крыша? Во многом я выросла нормальной благодаря бабушкам, несмотря на то что, когда только окончила институт, мне уже приходилось их «досматривать» — у них начиналась деменция. Когда ты все время кого-то на себе тащишь — это тяжело. Но при этом они дали мне главное — безусловную любовь.

Когда писала эту книгу, я осознала еще один важный момент. Иногда включается перфекционизм: думаешь, что можно было поступить в институт получше, найти работу получше, построить к сорока годам супербизнес, заработать кучу денег. А потом посмотрела на все это со стороны и подумала: вообще-то я неплохо справилась.

❞

Иногда оглядываюсь и думаю: боже мой, как я это все выдержала? Как у меня не поехала крыша?

Фрагменты про болезнь написаны с максимальным отстранением и холодом. Ты словно собрала все эмоции и посадила их под замок. Кроме того, в самом тексте ты пишешь, что стараешься избегать определенных слов, которые вызывают ассоциации с онкологией, — «выросла», «образовалась», «разрослась», даже знак зодиака Рак. Как изменился твой страх перед болезнью с момента, когда тебе поставили предварительный диагноз, и до сегодняшнего дня?

Насколько я знаю, это довольно типичная реакция для травматика: когда происходит что-то ужасное, резко собираешься. Реагировать будешь потом. Я пыталась передать такое состояние в тексте: когда весь мир вдруг сужается до одной точки. Потому что, если в этот момент начать эмоционировать, можно просто сойти с ума. Нужно действовать по плану, делать то, что говорят врачи.

Сильный страх появился во время ковида. Через два года после операции на легком началась пандемия, и это был настоящий ужас. Я уехала на дачу, заказывала доставку продуктов, мыла упаковки с хлоркой, никого к себе не подпускала. Сидела как в бункере и паниковала по любому поводу. У меня до этого уже было две пневмонии и операция на легком, поэтому я очень хорошо знала, как выглядит пневмония, — какие симптомы, как это ощущается в теле. Возможно, это даже немного помогало: я понимала, когда нужно бить тревогу. Но при этом чувствовала абсолютную беспомощность: больницы забиты, скорых нет, антибиотиков нет, и я в группе риска.

Со временем страх немного стихает. Но каждый раз, когда я иду на проверку, это все равно лотерея. Потому что от тебя почти ничего не зависит. Можно вести здоровый образ жизни, правильно питаться, высыпаться, заниматься спортом — и это все, конечно, важно, чтобы повысить свои шансы. Но гарантий не дает. В книге я привожу примеры людей, которые были вегетарианцами, никогда не курили и не пили — и все равно заболели. Генетика и другие факторы могут сыграть свою роль. Поэтому это всегда неизвестность и стресс. Меня, например, совершенно не интересуют казино и азартные игры — у меня есть свое казино в реальной жизни. Раз в полгода я кручу барабан: что-то нашли или не нашли.

❞

Меня, например, совершенно не интересуют казино и азартные игры — у меня есть свое казино в реальной жизни. Раз в полгода я кручу барабан: что-то нашли или не нашли.

Когда ты описываешь дачу, чувствуется твое максимальное вовлечение, внимание к мельчайшим деталям, сильная эмоциональная связь. Из каких воспоминаний выросла эта любовь? И что дача для тебя значит?

Мне было важно показать, что именно поддерживало в момент болезни. Дача — это место, где я могу расслабиться. Когда ты отрезаешь от себя эмоции, должно быть место, куда можно прийти и снова почувствовать себя живым. Во время болезни меня очень поддерживала простая мысль: еще хотя бы десять, пятнадцать, двадцать раз я увижу на даче весну и лето. Как распускаются листья, как начинают летать шмели и вылупляются птенцы — которые все время залетают на веранду, а я за ними бегаю. Это все связано с детством, с ощущением спокойствия, тишины и защищенности. Сейчас это называют «местом силы». Вот дача — это мое место силы. Вокруг сосновый лес, а я обожаю хвойные леса. Люблю гулять там в любое время года — и пешком, и на велосипеде. Для меня это совершенно неотделимая часть жизни.

❞

Наверное, это главное — быть рядом столько, сколько можешь. Особенно когда речь идет о пожилых родителях, бабушках и дедушках.

Цельную структуру «Царствия мне небесного» нарушают два вымышленных рассказа, которые ты вставила во второй части книги. В новелле «Ничего не предвещало» мать героини — Лизы — заболевает и медленно угасает в постели. На Новый год Лиза от усталости и бессилия загадывает свободу: себе и своей матери, в том числе свободу от жизни. История Лизы — фактически прямое переложение событий твоей жизни, когда умирала бабушка Клементина. Это очень сложная ситуация, о которой не принято говорить. Где грань между гуманизмом в отношении умирающего и эгоизмом?

Мне кажется, это должен решать сам пациент. А ситуации бывают очень разные. Например, я описываю случай, когда человек из-за аллергии не может получить даже минимальное обезболивание. Его не могут вылечить, но и облегчить страдание толком не могут. Родственникам остается только быть рядом и наблюдать, как человек угасает. Наверное, это главное — быть рядом столько, сколько можешь. Особенно когда речь идет о пожилых родителях, бабушках и дедушках.

Это не должно происходить ценой собственного разрушения. Очень легко потом корить себя, что сделал недостаточно. У меня был маленький ребенок — сначала трехлетний в случае с одной бабушкой, потом шестилетний, когда умирала вторая. За ним тоже нужно было ухаживать. На няню не хватало денег, потому что все средства уходили на сиделку для бабушки и оплату коммунальных услуг. В какой-то момент поняла: я делаю максимум. А максимум — это не обязательно героизм до полного саморазрушения. Очень важно оставлять пространство для себя, иначе можно сгореть вместе с больным человеком.

❞

Все говорят: «Представляете, какой ужас случился». Да, случился. А дальше что? Это как в сказках: «принц и принцесса поженились и жили долго и счастливо». Но самое интересное начинается после свадьбы.

В романе ты ссылаешься на работы других авторов, в основном зарубежных. У тебя есть отсылки к мемуарам британского поэта Джейсона Аллен-Пезанта, эссе Сьюзен Сонтаг «Болезнь как метафора», книгу психотерапевта Джулии Самюэль «Переживание горя». Как тебе кажется, почему в России так не любят обсуждать темы болезней и смерти?

О болезнях, конечно, пишут — в том числе в России. Есть много личных историй. В свое время меня очень вдохновила одна из них. Когда в 2017 году мне поставили диагноз и я лежала в больнице, то буквально спасалась лекциями, подкастами, интервью. Очень много слушала Дарью Донцову. Она пережила тяжелую онкологию и после этого начала писать. Донцова много об этом говорит, ездит по больницам, встречается с онкобольными. Она постоянно повторяет: ни в коем случае не ходите к шарлатанам, к бабкам-гадалкам — идите к врачам, лечитесь.

Мне кажется, мы не столько молчим о болезни, сколько почти не говорим о том, как жить после нее. Все говорят: «Представляете, какой ужас случился». Да, случился. А дальше что? Это как в сказках: «принц и принцесса поженились и жили долго и счастливо». Но самое интересное начинается после свадьбы. Вот и здесь главное начинается после операции, химио- и лучевой терапии. Как ты с этим живешь дальше? Как собираешь себя и не сходишь с ума?

В книге ты написала: «Я люблю ярость. Она помогает мне собраться и стать настоящей». Какая ты в ярости?

В тот момент я была очень собранной. Целеустремленной. Главной эмоцией была ярость. Сейчас, после психотерапии, все немного иначе. Но тогда именно ярость помогала мне отбросить лишнюю шелуху — мелкие проблемы и заботы, вещи, о которых на самом деле можно не переживать. Это, кстати, тоже довольно типичный механизм травматика: когда происходит настоящий ужас, человек вдруг оказывается готов к бою. Он чувствует себя максимально собранным именно в кризисе. Зато в спокойной жизни может бесконечно загоняться из-за мелочей.

Я это поняла уже после операции. Тогда до меня дошло, что нужно заниматься не только телом, но и головой. Я пошла в психотерапию — «со своей кукухой куковать». Куковали мы года три-четыре, причем по два раза в неделю. И это действительно помогло многое осознать. Вообще, болезнь тоже быстро отбрасывает все лишнее. Когда ты не знаешь, сколько тебе осталось — год, два, больше или меньше, — вся эта шелуха исчезает моментально. Ты начинаешь очень четко понимать, на что тратишь время, из-за чего переживаешь и стоит ли это вообще твоей жизни. И вдруг очень ясно становится видно, как ты на самом деле хочешь жить.

стиль:

макияж и прическа:

сет-дизайн:

продакшн-директор:

Марина Янова

Ольга Чарандаева

Настя Ким

Анастасия Терехова

арт-директор:

продюсер:

креатор:

ассистент фотографа: 

Николь Антонян

Фарида Мустафаева

Лера Захарова

Алексей Титов 

ассистент стилиста:

Ариана Кокорева