Алексей Дорожкин
T

19 НОЯБРЯ 2026

«Россия никогда не
была страной, которая производит конечный
дизайнерский продукт»

Интервью с Алексеем Дорожкиным


ТЕКСТ:
Александр Перепелкин

Журнал Interior+Design отмечает тридцатилетие. Редкий случай для российского медиабизнеса и уникальный для нашего интерьерного глянца: до такого юбилея не дожил почти ни один его достойный конкурент. Редакционный директор издания Алексей Дорожкин, который десять лет возглавлял тоже канувшую в Лету отечественную версию Elle Decoration, рассказал сооснователю The Blueprint Александру Перепелкину, как в стране догоняющего развития дизайна удалось создать сильный локальный бренд, зачем вообще продолжать делать в России медиа об интерьерах и почему эксперименты с хохломой и прочей почвенностью не так бесперспективны, как кажутся.


ФОТО:
МИХАИЛ ГРЕБЕНЩИКОВ

Об интерьерном глянце

Наша сфера — вишенка на торте медиабизнеса. Интерьерные
издания в больших издательских домах — люкс люкса. С точки зрения рекламного бизнеса это микроскопический рынок, в двадцать раз меньше рынка моды. При этом все, что связано с интерьером, имеет для читателя гораздо более важное значение. Дом живет намного дольше, чем одежда. Отношения архитектора и заказчика значительно ближе, чем у модельера и покупателя, даже в кутюре.


Интерьерный глянец в целом очень молодой, не только в России.
Ему всего лет тридцать-сорок (я не беру в расчет специализированные журналы вроде Domus). Скажем, американскому AD как бренду больше века, но он десятилетиями был практически газетой, индустриальным изданием о том, что и как строить, буквально с поэтажными планами, пока в 1975-м его не возглавила Пейдж Ренс. Она сместила фокус на классную архитектуру и дизайн, стала публиковать съемки домов знаменитостей, привлекать фотографов мирового уровня и перво-классных журналистов, обращаться к опыту других стран — и так создала канон. Elle Decoration был запущен во Франции в 1987-м, в Италии — в 1996-м. Так что в нашей стране эта индустрия начала складываться почти одновременно с мировой.

Оля Австрейх, Red, Гариф Басыров «Ветер»
Жанна Капустникова, «Нелюбовь 2»

Жанна Капустникова, «Нелюбовь 2»

"

Объединив команды, мы не ставили задачи заменить одним журналом все ушедшие бренды.

Оля Австрейх, Red, Гариф Басыров «Ветер»

О том, как меняется Interior+Design

Мы описываем наш журнал как «последнее российское издание международного уровня». Что его отличает от локального? Мы отбираем темы и проекты по своим независимым критериям. Не потому, что это рекламодатель или кто-то заплатил за съемку. Мы создали этот рынок, его правила. Научили людей любить хороший дизайн, требовать у девелоперов, архитекторов красивые дома, у российских производителей — продукцию такого же уровня качества, как и у международных производителей. Вести редакционную политику, независимую от коммерческих интересов, очень сложно. Но наши партнеры это ценят. Эти отношения выстраивались десятилетиями и продолжают работать.

"

Чтобы запустить новый глянец в России сегодня, нужно вложить только в первый год миллионов восемьдесят-сто, и они никогда не окупятся.

Я пришел в Interior+Design после десяти лет руководства Elle Decoration, чтобы объединить усилия разных людей, которые вышли в самостоятельное плавание после закрытия международных издательских домов и ребрендинга иностранных журналов: редакторов Elle Decoration, коммерческой команды, которая пришла из Condé Nast, команды Interior+Design. Все эти годы мы конкурировали, и до сих пор это иногда продолжается. Коллеги говорят: «У нас в Condé Nast такого никогда бы не было» или «В Interior+Design мы так не делали». Я на это отвечаю: «Condé Nast в России уже нет. И старого Interior+Design тоже». А эти бесконечные сплетни: «Вы за деньги публиковали съемки». — «А вам давали взятки». — «Эти продавали обложки». — «А вы вообще стояли на панели и подъедали то, что осталось от других». (Смеется.) Российский Elle Decoration, скажем, всегда бы независим от других национальных версий бренда. Их двадцать пять, и все они развиваются самостоятельно. В отличие, например, от европейских AD сегодня. Сплавить разные корпоративные культуры и, скажем так, эстетические платформы, не оставаться «бывшим главным редактором Elle Decoration, который теперь делает Interior+Design», было для меня очень важно. Объединив команды, мы не ставили задачи заменить одним журналом все ушедшие бренды. Но взять на себя более широкий круг задач, оставаясь узнаваемыми.

О том, как делать журнал в 2026-м

Одно дело, когда у тебя есть бесконечный доступ к контенту международного издательского дома. Совсем другое — постоянно придумывать что-нибудь самому. Плюс иные сложности, которые создает нынешняя ситуация. Как, например, оплачивать съемку иностранного фотографа?


При этом ты должен постоянно удивлять читателя. Раньше мы могли делать редизайн журнала раз в пять лет и дальше плыть на этом. В какой-то момент стало необходимо делать редизайн раз в три года. Теперь надо что-то изобретать в каждом номере. Но понятие визуальной эксклюзивности в интерьерных изданиях абсолютно утрачено — речь опять-таки не только про российские. То, что вечером в газете, утром — уже в куплете в соцсетях. Мы пришли к тому, что требуем от всех, с кем работаем, сохранять эксклюзивность на публикацию и выбираем те проекты, которые сообщают что-то новое. Даже если это дизайнер с невероятной репутацией, но он делает то же самое снова и снова, мы не поставим его на наши страницы. Редизайн издания и новый логотип, которые будут анонсированы в юбилейном номере, символизируют обновление нашей ДНК. Экспертиза и независимая редакционная политика будут усилены эксклюзивным контентом, где герой и смыслы повествования выходят на первое место, а визуальная составляющая подчеркивает приоритет содержания.

Можно придумать умопомрачительно модное медиа, но если за тобой нет инвестора, который будет финансировать творческое самовыражение, в определенный момент все закончится. Чтобы запустить новый глянец в России сегодня, нужно вложить только в первый год миллионов восемьдесят-сто, и они никогда не окупятся.


У нас инвестора нет, мы зарабатываем сами. Это очень небольшой бизнес, но его значение трудно переоценить. Звучит пафосно, но мы приняли решение продолжать издание в 2022 году именно ради нашего сообщества. Ради того, чтобы правила рынка, которые долго выстраивались, продолжали быть непреложными. Не стало международных брендов — российские производители могли бы сказать: станем делать похуже, продавать из-под полы, выпускать подделки, копировать идеи. Да, можно и так. Но мы хотели дать рынку сигнал: «Не надо. Ребята, мы все видим».

"

Россия никогда не была страной, которая производит конечный дизайнерский продукт. 

Мы по-прежнему часть огромного международного процесса. Он постоянно меняется, в одно время становится чуть более глобальным, в другое — чуть менее. Но мы не из него не выпадаем полностью.


Мы вкладываем средства в контент, в качественную печать и бумагу (это сейчас очень дорого — издания во всем мире экономят на этом), в мероприятия, которые для нас никогда не были способом зарабатывать, в отличие от медиакорпораций. Это отнимает колоссальные силы, при том, что команда у нас небольшая. Но мы это делаем, потому что мы — системообразующее предприятие дизайн-индустрии.

О праздновании тридцатилетия

Мы решили, что все номера года будут юбилейными. Внутри каждого делаем специальную вкладку: собираем то, что было и остается популярным, и то, что за тридцать лет кардинально изменилось. Немножко хулиганим, конечно. В юбилейном написали историю одного стула устами дизайнеров, которые говорили что-то про него за эти годы. В арт-номере сделали попытку рассказать о трех десятилетиях истории российского современного искусства в лицах — попробуй это все ужми! С архитектурой было проще: сделали интервью с семью самыми важными, на наш взгляд, архитекторами. Ну а историю дизайна рассказали через самоиронию самих дизайнеров.


В свои тридцать лет мы думаем о будущем, и об этом наш манифест. Мы выбрали шесть понятий, которые определяют наше отношение к миру: адаптивность, устойчивость, рациональность, искренность, процесс и удовольствие. И попросили художников высказаться о том, что эти слова значат для них. Они создали арт-объекты и живописные работы, которые мы представим на ярмарке catalog 19 ноября.

Сам день рождения отметили 17 ноября. Показали в большом зале Московского дворца пионеров хореографический спектакль о человеке в современном технологичном мире, поставленный для нас Богданом Кочуровым и Аллой Сигаловой. И рассказали о нашей новой инициативе: мы начинаем формировать своего рода фонд объектов дизайна. У нас складывается коллекция — в которой уже есть кубическое кресло odingeniy, стол с дихромной поверхностью DA prdct x RO product Палаты, треугольный сталной бар 5545 studio, ваза Paloma Objects x Анны Таганцевой, а также объекты — например Кати Абламской или Марины Бессоновой. Но мы хотим, чтобы все это достояние было не только нашим. Объекты должны циркулировать, переходить из рук в руки. У них должен появляться провенанс. Этого сейчас на рынке коллекционного дизайна в России нет. Что упало в частную коллекцию, то пропало. Мы же хотим создать культуру владения дизайном. Сформировать понимание: это не просто вещь, которая стоит у тебя дома, а ценность, возможно, музейного значения.

Алексей Дорожкин

О коллекционном дизайне

Суть в том, что это оригиналы объектов, выпущенных ограниченным тиражом, прототипы, уникальные предметы из каких-то интерьеров. Художественная ценность и функция равнозначны. Покупая объект коллекционного дизайна, ты платишь премию за то, чтобы через три года, через пять лет, через десять он не надоел и ты не задвинул его в дальнюю комнату дома. С другой стороны, на «Авито», например, продается мебель 90-х годов. Встречаются чудесные, редчайшие объекты. Но это тиражные вещи, которые выпускались фабриками. Впрочем, этих фабрик уже нет, таких объектов больше не делают. Достаточно ли этого для того, чтобы они стали коллекционными? Или, скажем, достаточно ли, чтобы объект был сделан вручную? Да, это автоматически делает его дорогим, но насколько ценным он останется спустя время?

Ася Феоктистова, «Без названия»

Для того, чтобы поддерживать художественную ценность объектов дизайна, как раз и нужен тот самый фонд или какая-то иная институция. Он помогал бы сохранять бытование таких вещей и создавать их провенанс.У нас ведь как? Из какой коллекции происходят вещи, как вещи циркулируют, как они продаются, никто не знает. Ты купил что-то на blazar, принес домой и всё, все тут же забыли, что это такое. А надо сделать так, чтобы все знали: в твоей коллекции находится уникальный объект, он создан тогда-то таким-то автором. Сегодня этот автор сделал еще что-то. Человек, который это покупает, знает, что автор делал до этого и где это искать, если хочет собрать коллекцию. Словом, логика такая же, как с произведениями искусства.

О том, как изменились интерьеры

И тридцать лет назад были плохие проекты, и сегодня они есть. Нравится — не нравится для нас не критерий. Нужно оценивать качество интерьера, даже если его стиль тебе не близок, вне зависимости от понятия «модный». Есть и хорошая классика, и совершенно беспомощный минимализм. Просто раньше из десяти плохих мы выбирали для публикации в журнале один хороший, а теперь из десяти хороших выбираем один очень хороший. Хороший вкус получил массовое распространение. Люди у нас не хотят ремонта, они хотят дизайн. Даже располагая минимальным бюджетом. Если сравнить то, что видишь на ЦИАНе, с квартирами где-нибудь в Германии, у нас все хорошо. С другой стороны, заказчикам, обладающими бюджетом высокого уровня, пришло ощущение самодостаточности, нет больше потребности высказываться при помощи интерьера.


Да, много «бежевых» интерьеров. И это прекрасно. Я абсолютно уверен: люди в них счастливы. С точки зрения журнала такой дизайн выглядит скучно, но это не важно, придет замена. Дизайнеры каким-то радаром чувствуют необходимость изменений. Перед ковидом все стало белым, биоморфным, спокойным, хотя до того лет пять было буйство принтов, орнаментов, сплошная эклектика. Дизайнеры ощутили, что у людей вот-вот появится потребность укрыться дома, как в коконе. Сейчас все внезапно стало красным, в интерьере появляется мех, творится какое-то безумие. Может, они знают, что все будет хорошо, что вернется веселое, счастливое время?

О тренде на «русский» стиль

Россия никогда не была страной, которая производит конечный дизайнерский продукт. Мы не делали машины, не делали мебель. Это не наша специфика, мы в этом не сильны. Вообще никто в мире не делает мебель лучше итальянцев. Почему, кстати, можно перенести в Китай производство моды ради того, чтобы сохранить KPI по доходности, а с мебелью это не работает? Потому что мастера, сидящие под Миланом, своими собственными руками подшивают эти диваны. Как в Hermès все еще шьют свои сумки. Только в мире моды Hermès такой один, а в мире мебели любой итальянский производитель — это Hermès.

Татьяна Назаренко, «Юноша»


Татьяна Назаренко, «Юноша»


"

Есть и хорошая
классика, и совершенно беспомощный минимализм.

Но это не повод опускать руки. Давайте будем делать локальное, свое, другое. Это настроение рынка я ощущаю давно. Оно возникло не из-за изоляции, а задолго до нее. Любое зрелое общество, которое имеет возможность сравнивать, всегда возвращается к себе после того, как увидело мир. У нас есть все: орнаменты, формы одежды, формы предметов и так далее. Они дошли до наших дней благодаря созданной в СССР системе поддержки промыслов. Если бы не было этой системы, эти промыслы не дожили бы до наших дней,потому что они были бы никому не нужны. Их сохранили искусственным образом. Но эти предметы утратили свою функцию. Мы не традиционное общество Востока, где принято есть руками из больших тарелок, и формы этих тарелок не меняются столетиями. Мы не ходим в лаптях и не едим деревянными ложками. Но мы можем придумать материалы, которые будут напоминать плетение лаптей, или предметы, напоминающие деревянную ложку, при этом другого функционала. Может применить орнамент, который раньше использовали, работая с деревом, на ткани или в рисунке окон многоэтажного дома. Промыслы должны жить в новых предметах и говорить на языке, понятном современному человеку. Мне, например, нравится то, что делают ребята из архитектурного бюро Megabudka. Их дома, спроектированные с учетом традиции, суперсовременны. Ты понимаешь, что они отсюда, но они новые.


Наши традиции не сводятся только к русским. Есть Кавказ, Татарстан, другие национальные республики. Что такое современный дагестанский интерьер? Свадебные холлы с золотыми люстрами? Или кафе, которое сделано с использованием традиционной резьбы? Я видел дом в горах, где все стены каменные и лишь одна деревянная, и она вся покрыта резными солярными символами. Это такая мощь — не то что люстры с подвесками.