14 СЕНТЯБРЯ 2026
ПОБЕДИТЕЛЬНОЕ
НАКЛОНЕНИЕ
ФОТО:
МИХАИЛ ГРЕБЕНЩИКОВ, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБЫ ГАЛЕРЕИ «ТРИУМФ»
Галерея «Триумф», основанная в 2006 году Дмитрием Ханкиным
и Емельяном Захаровым, уже двадцать лет оправдывает свое название успехами — коммерческими и культурными, но что еще важнее, не дает неудачам, катаклизмам и даже катастрофам омрачить свое существование или испортить реноме. О том, как сохранять эту завидную витальность в непростые времена в сложной индустрии, с Дмитрием Ханкиным поговорила руководитель Центра современного искусства «Винзавод» Софья Троценко.
За 20 лет в мире очень многое поменялось, а что изменилось в арт-мире?
Я никогда не соглашаюсь с этим, ничего особо не поменялось.
Просто мы стали старше, отвалились какие-то иллюзии, а все остальное осталось неизменным. Солнце каждый день всходит и заходит, Гагосян продает дорогие работы, Джей Джоплин эксплуатирует художников, Цвирнер крадет художников у Джоплина, Базель открывается, Базель закрывается. Все то же самое. Что изменилось-то? Ну есть какие-то дуновения.
Да, ну вот давай про дуновения подробнее.
Воу-воу-воу, сейчас все мы заработаем на NFT, потом раз — и все, нет NFT.
Вау! Искусственный интеллект заменит художников. Не заменит. Потом, ой, кончилась биеннале Венецианская, потом, опа, откроется для нас. Прогнали
нас откуда-то, потом позвали.
AES+F, Inverso Mundus, Венецианская биеннале 2015
То есть ты считаешь, что самое важное — это стабильность самой системы? А про изменения искусства как такового что ты думаешь? Я не говорю про вечные темы.
Ну конечно, система — это важно, а вечная тема — это «смерть живописи». Понимаешь, все волнами двигается. Возникает мода на что-то, ну, например, на диджитал-фотографию. Сейчас покажешь кому-то — неинтересно, а живопись интересна опять. Возникла мода на скульптуру из экологических материалов, и только ленивый не делал этого, но и эта мода схлынула, да и не продашь это никогда. Наш мирок подвержен волновым влияниям. Волна накатила, откатила, накатила, откатила. А ты ходишь по берегу собираешь — то дохлую рыбу, то янтарь в товарных количествах.
Ирина Корина, «Букет будущего», 2024. Выставка «Кожа Земли», главный проект Международной биеннале экологического искусства в Нижнем Новгороде, 2025
к 2012-му стал говорить, что мы никакая не часть глобального арт-мира, к нам на картах дороги не ведут, и как приехали сюда случайно, так и уедут, потому что мы такое отдельно стоящее дерево.
А что, ты считаешь, более всего сейчас влияет на мир искусства?
Политика, конечно. И всегда влияла. Искусство — пронизываемое всеми ветрами пространство. И то, как нас отрезали от окружающего мира, без всякой вины, — это специальная история, ожидаемая. Я это почувствовал еще в 2010–2011 году, а к 2012-му стал говорить, что мы никакая не часть глобального арт-мира, к нам на картах дороги не ведут, и как приехали сюда случайно, так и уедут, потому что мы такое отдельно стоящее дерево.
Но вы как галерея с самого начала делали большую международную работу для интеграции российского искусства на мировую арт-сцену.
Делали, делали. Но сначала в 2014-м, а потом и в 2022 году эту работу пришлось стереть и переделывать заново.
Но вы все равно же работаете с международными партнерами, да?
Да, но раньше все это было легче, проще и яснее. Мы легко собирали национальные выставки, которые не могли собрать международные кураторы, и привозили в Грузию, Латвию, Литву, Армению, Азербайджан.
Ты говоришь, что к российскому искусству сейчас не ведут никакие пути…
Ну, не совсем так. На картах, я сказал, но карта — не территория, и, конечно, в сегодняшней ситуации полная изоляция невозможна. Скорость обмена идеями и информацией другая, все распространяется мгновенно, ты ничего не можешь удержать нигде. Но есть чисто технические сложности сейчас. И первая сложность — люди боятся ехать и давать работы сюда. Ты же понимаешь, сколько денег, сил и средств потрачено на создание нашего образа. Это гигантская система, и она работает, а люди боятся. Значительно более комфортно НЕ ехать сюда. Но есть люди, которые считают, что они должны приезжать, показывать свои работы, разговаривать, и вот с ними мы продол-жаем взаимодействовать. Более того, я твердо уверен, что, когда ситуация изменится, а она изменится непременно скоро, снова появятся те, кто не хотел, боялся. Прибегут с виноватой улыбкой «Извините, что так получилось».
Но ситуация изменилась, согласись, и культурный обмен международный — то есть возможность общаться, что-то делать вместе, обмениваться информацией — нарушен, как это повлияло на качество искусства внутри страны?
Да, нас никто никуда не пускает. Но, знаешь, о результатах этого судить рано. Мы об этом лет через 15–20 поговорим. А пока мы находимся внутри процесса, нам рассуждать об этом сложно. Теоретически — да, повлияло. Практически — нет. Должно было повлиять, но на самом деле не очень и повлияло. Теоретически это очень плохо, но практически, возможно, и хорошо. Нас отстегнули практически от всего, но заодно и от карго-культа, и от обязательных ритуалов, чуждых нам,
и, может быть, мы дальше пойдем своим путем, и ничего страшного в этом не будет. И, более того, если этот путь будет в понятную точку, будет динамичен, оригинален, самобытен и хорошо сделан, у результатов этого пути найдутся поклонники по всему миру. По этому поводу у меня нет ни сомнений, ни иллюзий, но и трагедий нет.
А как художественный процесс выглядит сейчас в нашей стране? Искусство в России сегодня как устроено?
Ну, художественный процесс очень многогранный, это очень сложная система, включающая массу явлений — разноскоростных, разновысотных, разновекторных. Сложная система индивидуальных и коллективных усилий и порывов, направленных прежде всего на создание образа. Язык не поворачивается сказать «контента». Художественный процесс — это работа прежде всего над образом в широком смысле.
Но как отличается среда, в которой ты создавал галерею 20 лет назад, от сегодняшнего дня? Ты видишь какие-то отличия?
Да. Вижу. Чего греха таить. Моментами можно было подойти к Херсту в Серпентайн-галерее, например, числа 28 октября и 5 декабря иметь выставку в Москве и Херста на ней. Так можно было. А сейчас я не возьмусь, нет, повторить такой трюк. Я просто на секунду задумался, какова цена вопроса, но нет, не возьмусь.
Выставка Дэмьена Херста New Religion, 2006
Абсолютно невыполнимо?
Вопрос ресурса, конечно. Но, знаешь, по поводу изменений, Москва — сложный город, мы все очень наелись. Мы все много перемещались и перемещаемся, как ни странно. Вот возьми Базель — этим летом, как и всегда, я не успевал здороваться. То есть люди как смотрели, так и смотрят, как покупали, так и покупают, как искали, так и ищут. Это хорошо. У художников меньше возможностей. Стало все сильно дороже, но все вернется в каком-то виде все равно, я уверен. А кроме того, есть онлайн-экскурсий море, они ничего не стоят и снимаются так, что создается эффект присутствия. И те, кто хочет знать, узнают и увидят, и те, кто пытливо ищут свой путь, его найдут. А те, кто ничего не хочет и не делает, ничего и получат.
Зрители, которые ходят на выставки раза четыре
в месяц, проводят большую работу, тратят немыслимое число калорий, потому что мыслительные процессы обходятся организму очень дорого энергетически. И человек готов этим пожертвовать! Ради чего?
Ради откровения.
Recycle Group, CONVERSION, Венецианская биеннале 2015
Джанг Ён Мин, «Нежная кожа», 2017. Выставка «Триумф. Избранное», 2026
Эрдал Инджи, «Пряди земли», 2022. Выставка «Триумф. Избранное», 2026
Ваша юбилейная выставка устроена как эволюция «Триумфа» от галереи авторов до кураторского исследовательского проекта. В какой момент вы пришли к такому расширению формата?
Да, все так. Ну, во-первых, этот переход — естественный процесс. Ты больше видишь, тебе есть что сказать, рядом находятся люди, у которых есть собственное мнение, и волей-неволей начинаешь расширяться. Когда мы начинали, мы сделали все возможные ошибки, которые должны были сделать. Притом что наш легендарный статус (я смеюсь скорее над этим) сложился именно тогда. За год показать шесть-семь иностранных выставок мощных раньше никто не мог, не могли даже подумать об этом. Но мы в итоге надорвались. Потому что деятельность галереи плановая, она требует большого расчета, в ней эмоций должно быть по минимуму. Если действовать в парадигме «Хочу и сделаю!», «Дорого, а все равно сделаю!» — это все быстро кончается. Ну а дальше надо было искать свое лицо. Нельзя ехать всю жизнь на больших именах, что бы ты ни делал, особенно здесь. И да, я обожаю большие имена и с удовольствием сделал бы с десяток таких выставок, но нет ресурса на это, и искать его, будучи в галерее, дело бессмысленное. Нужно менять формат — и эти поиски гибридных форматов привели к трансформации. Организм, который мы вырастили к середине десятых годов, делал 50–60 проектов в год и сейчас может делать. Дальше возник отбор. Пришли тонкие знатоки того, что можно и что нельзя, как, под каким углом. И конечно, на это понадобилось 20 лет. Нам приходилось переучиваться на ходу пару раз. Вдруг отменялось все, что мы знали об этом мире, начисто, и возникало какое-то новое знание, которое требовало от нас больше, чем даже мы могли от него получить.
А чему пришлось переучиваться?
Ну смотри. Современное искусство — довольно сложное дискурсивное поле, в котором действуют разные силы и инструменты. Все социальные науки, пространственная история, социальная география, экономическая теория такая, сякая, социология, этнология, психология, этнография, классическая антропология, философия — все нужно. Если ты не владеешь хотя бы поверхностно, то довольно сложно разговаривать с кураторами, с акторами, с отдельными очень образованными ребятами.
При таком наборе требований к себе, к действующим лицам как же быть со зрителями, от которых мы часто слышим: «Я не люблю современное искусство» или «мой ребенок так тоже может», что давно стало просто мемом. Каким должен быть зритель сегодня?
Самая большая проблема русского современного искусства — что у нас нет подготовленного зрителя.
Это не значит, что он должен быть магистр социальной психологии и визуальных искусств или еще чего-нибудь. Нет. Подготовленный зритель — это тот, кто приходит на выставку работать, а не отдыхать. Головой приходит работать, сердцем, глазами, всем. Все ведь связано комплексно, и если твоя голова не дает тебе пищи для размышлений, а укол в сердце не дает дальше объяснений, если глаза, сердце и голова работают не в унисон, ты не очень готов, значит. Зритель готовится с трех-пяти лет. Это большая работа. Зрители, которые ходят на выставки раза четыре в месяц, проводят большую работу, тратят немыслимое число калорий, потому что мыслительные процессы обходятся организму очень дорого энергетически. И человек готов этим пожертвовать! Ради чего? Ради откровения.Мы работаем с потенциалом откровения, заложенным в том искусстве, которое показываем. И для меня это единственный критерий искусства сейчас — вот этот потенциал откровения — не важно, когда он раскроется. Так называемая эпистемоло-гическая выгода. То есть выгода откровения. Работа с символическим капиталом потребует очень многих лет, но она же требует подготовленного зрителя. Человек должен понимать, о чем речь, не полениться этикеточку прочесть хотя бы. Но ситуация меняется, наш зритель сильно улучшился за 20 лет.
Большая работа проведена.
Ну конечно, тобой, мной, разными другими людьми. Мы все беззаветно служим этой истории много лет. Я не видел людей, обретших огромного благополучия на всем этом. Потерявших — да, а вот так чтобы расцвели экономически — нет. Эта деятельность требует некоей степени отрешенности. «Не поняли? Хорошо», убрал на склад. Через 20 лет поймут. Но должен быть и этот склад, и должны быть эти 20 лет.
Ты выглядишь как человек, который любит вызовы и сложности.
Ну вот зачем ты, это неправда. Я не люблю сложности, я не люблю вызовы.
Это кажется только. Я просто встречаю их с открытым забралом и утробным ворчанием. Ну ладно, опустили, погнали. Топор в руки, и понеслась. Я знаю, что сложности будут, их не избежать. Но я не люблю непреодолимых сложностей и нерешаемых проблем. Все остальное, что можно преодолеть, — это уже спорт.
А что тебе в этом процессе все-таки нравится? В чем спорт?
Спорт — сделать.
А в чем удовольствие?
Делать. Делать и не делать — одинаковое удовольствие. Я выбираю делать, потому что я в этой команде играл. Я ни разу не играл в команде «не делать». Про «нравится» — я люблю свою работу. Я ей предан по-своему. Я, не огляды-ваясь, жертвую очень многим и перехожу из зоны комфорта в зону бесконечных турбулентностей ровно потому, что я знаю, зачем я это делаю.
Эта деятельность требует некоей степени отрешенности. «Не поняли? Хорошо», убрал на склад. Через 20 лет поймут. Но должен быть и этот склад, и должны быть эти 20 лет.
А зачем?
Слушай, это большой договор с вечностью. И при сегодняшней системе фиксации происходящего мой договор с вечностью точно уже осуществлен. Мы останемся в истории искусства, конечно, что бы там ни говорили про нулевые, про 10-е и про 20-е, которые уже кончаются быстро. Мы останемся с такими проектами, как «Кинетизм» (выставочный проект Третьяковской галереи «Лаборатория будущего. Кинетическое искусство в России», 2021), «Своя земля — чужая территория» (ЦВЗ «Манеж», 2015), история видео-арта («Основано на реальных событиях. Избранные фрагменты российского видео-арта», ЦСИ «Винзавод», 2023), Нижегородская экологическая биеннале (2025). С такими проектами люди остаются в истории искусства. Я не говорю о моде, о других вещах, которые чуть меньше по реализации, но по потенциалу откровения, который несут в себе, тоже заслуживают истории.
Выставка «Основано на реальных событиях. Избранные фрагменты российского видео-арта», ЦСИ Винзавод, 2023
«Лаборатория будущего. Кинетическое искусство в России», 2021
«Своя земля / чужая территория», Центральный Манеж, 2015
А как ты считаешь, твоя игра в команде «Делать», вот такая форма жизни, это скорее характер или воспитание?
И то, и другое. Я не очень умею отдыхать, не очень люблю лежать на диване, хотя, когда я принимаю вид неодушевленного предмета, мне это очень идет. Не люблю я лежать на пляже, даже на Сардинии. Больше двух дней мне, человеку белошкурому, там делать нечего. И я начинаю вставать и искать чего-то — приключений, знаний, еще чего-то. Ну, я могу почитать, я читаю быстро — 350 страниц за день, книгу за день. Вот я ее прочел, и надо ж потом этим с кем-то поделиться. На Сардинии это никому не нужно. Но я отлично знаю, что должен делать. Делать выставки, показывать художников. Давать возможности кураторам строить мегакарьеры. А как без мегавыставок ты сделаешь карьеру? Мне самому это не нужно. У меня нет карьеры, нет CV. Куда мне его нести? Я работаю на некие трудно формализуемые результаты. Мы добились кое-чего. Говорю «мы», потому что это командный спорт.
А у вас большая команда сейчас?
Ну, с оруженосцами, слугами, обозом, наверное, 25 человек.
Твоя команда говорит, что ты справедливый человек и по-отцовски относишься к людям.
Ну, это патерналистский бизнес. Детский сад, который я набрал, делает вид, что они работают на меня, но на самом деле контракт звучит иначе: я взялся их содержать (смеется).
Галерист всегда ждет одного — денег от клиента, которые тот ему не платит. Галерист также надеется, что художник забудет про деньги, которые галерист ему должен, что у художника случится альцгеймер, например.
А что для тебя важно в людях, которых ты набираешь в команду?
Я люблю людей пытливых, образованных или способных образовываться быстро. Работа в «Триумфе», особенно рядом с кураторской командой, рядом со смыслопроизводством, очень быстро образовывает человека в нужном направлении. Люди не получают этого на своих факультетах даже в западных университетах. Бывали у нас люди из Голдсмита, из Оксфорда... Приходилось переучивать. Умение выстроить звонкую фразу еще не все. Важно прочесть нужную книгу, запомнить саму работу, изучить биографию художника, разобраться в контексте, даже если это очень сложный контекст, естественно-научный. Ну, это первое, а второе — в нашем деле могут работать только люди честные. Видишь, что что-то не получается, надо сказать, и тебе обязательно помогут, пока это не стало общей проблемой. Но если это на твоем столе и никому неизвестно — это только твоя проблема. И третье — люди должны быть готовыми к переменам, не искать комфорта, с нами комфорта не будет, мы всех загоняем. Трусам в нашем деле делать нечего. Мужество я считаю главной добродетелью. Только мужественный человек может быть по-настоящему честен с собой и с другими. Доброта требует огромного мужества. Дальше — терпимость и терпение. Ждать и терпеть, терпеть и ждать. Терпимость — ценнейшее качество, высокого ранга добродетель. Не у всех может быть твое мнение, и может оказаться, что в процессе насаждения собственного мнения ты так огребешь, что лучше терпимо разбираться, перед тем как внедрять свой голос, что и как.
Выставка «Триумф. Избранное», 2026
На переднем плане: Катя Емельянова, «Дети 1», 2023.
На заднем плане: Захра Ахмед Альгамди, «Бег мицелия», 2018
Выставка «Основано на реальных событиях. Избранные фрагменты российского видео-арта», ЦСИ Винзавод, 2023
У вас Спарта?
Нет! Вообще нет, но, конечно, есть некий боевой кодекс, какое-то корпоративное «бусидо», но мы не воинское сообщество. И весь наш коллектив распадается на куски. Есть старшая дружина, люди, которые связаны со мной кровью или клятвами, — с них один спрос, они выше соли всегда сидят. А есть детский сад, который может вырасти во что-то, а может и не вырасти, но к ним претензии ты предъявлять не можешь.
А чего должен уметь ждать и терпеть галерист и его команда?
Я давно не галерист, конечно, как ты понимаешь. А «Триумф» давно не галерея в чистом виде. Галерист всегда ждет одного — денег от клиента, которые тот ему не платит. Галерист также надеется, что художник забудет про деньги, которые галерист ему должен, что у художника случится альцгеймер, например. Но этого не случается, и художник приходит. К счастью, я, как и сказал, не галерист, а «Триумф» даже в документах оформлена как гибридная институция. Как галерист я жду на грош пятаков. Что художник Батарейкин попадет в коллекции Пино и Арно одновременно, и ко мне примчится Прада, Карлос Слим, Роман Аркадьич, конный Михельсон, и кто быстрее за много миллионов купит у меня Васю Батарейкина. Перед тем как у меня уведет его со двора Гагосян или Цвирнер. Это ожидания галериста.
А мои ожидания с этим не связаны. Я жду, когда в городе появится свой Кунстхалле, каким в свое время был Манеж — в потрясающем исполнении Марины Лошак и Ирины Толпиной. Это была институция. Вот питерскому Манежу удалось сохранить способность быть таким местом. Правда, их наклоняют, но они наклоняются так, что сразу видно, когда их наклонили. Молодцы. Питерский Манеж не воспринимается как городской выставочный зал, площадка для различных мероприятий. С московским этого не случилось по ряду причин, и уже лет семь оно пусто. «ГЭС-2» совершенно не решает задач Кунстхалле. И я жду, что обязательно должна появиться такая масштабная площадка. Отчасти такие проблемы решал Крымский Вал. По крайней мере, были интересные высказывания на протяжении шести-семи лет, и я к ним руку приложил. Я жду, когда появится такая площадка тысяч на пять метров. А еще лучше — два корпуса по три. В нашем деле же надо как — и на трубе играть, и во рту муку держать — то есть и что начальство хочет делать в одном корпусе, и какой-нибудь Олафур Элиассон, или Патриция Пиччинини, или Кифер — в другом. Ну а почему нет? Никто никогда не сотрет Москву с лица земли, нет.
Записала Марина Федоровская.
