25 СЕНТЯБРЯ 2026
Со своей колокольни
Статью «Междисциплинарность» в «Википедии» стоило бы сопро-
вождать портретом актуальнейшей художницы 2026 года — Флорентины Хольцингер. Историк искусства и арт-критик Александра Рудык объясняет, как бесстрашная австрийка сращивает театр с бродячим цирком, а биеннале с олимпиадой.
ФОТО:
Getty Images, Legion-Media
АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ
Флорентина Хольцингер. Австрийский павильон на Венецианской биеннале 2026
Флорентина Хольцингер, до недавнего времени известная главным образом поклонникам современного танца и европейского экспериментального театра, в 2026 году представляет Австрию на Венецианской арт-биеннале и неожи-данно для тех, кто благополучно пропустил предыдущие пятнадцать лет ее карьеры, оказалась одной из главных художниц сезона.
Уже не первый месяц в австрийский павильон перманентно стоят очереди, а фотография самой Хольцингер, подвешенной вниз головой к гигантскому колоколу, украшает все инстаграмы «биенналистов». Внутри павильона SEAWORLD VENICE голые перформерки проводят многочасовые смены под водой в гигантском аквариуме, куда через систему фильтрации поступает посетительская моча, или носятся на гидро-цикле — тоже обнаженные — по небольшому затоплен-ному помещению, а иногда просто убираются. Сама художница отзывается о своем новом произведении как о «довольно нежном» и не лукавит: по ее меркам это почти акварель.
SEAWORLD VENICE, 2026 ↑ →
© Nicole Marianna Wytyczak
С определением жанра начинаются проблемы. Это одновременно перформанс, театр, хореография и инсталляция. Понятийный аппарат современного искусст-ва, давно имеющего собственные музеи, кафедры и страховые тарифы, произвел для описания такого действа лишь один подходящий термин — «междисципли-нарность». Слово хорошее в первую очередь тем, что ничего не обещает. Как «смешанная техника», только вместо масла и найденного предмета здесь могут оказаться опера, цирк, секс, тяжелая атлетика, вертолет или человек, подвешенный за кожу.
Как именно называть саму Хольцингер, установить труднее. Хореограф? Безусловно: Хольцингер училась хореографии, и танец — фундамент ее метода. Режиссер? Конечно: она сама ставит свои спектакли и оперные работы. Перформанс-художница? Естественно. Автор инсталляций? С 2026 года и это уже не вызы-вает вопросов. Граница ее занятий проходит не между жанрами, а скорее вокруг главного рабочего материала — живого тела. Тело тренируют, раздевают, поднимают, бросают, погружают, прокалывают, демонстрируют крупным планом; иногда заставляют петь или спать на глазах у публики.
Удивляться такому искусству поздновато. Венский акционизм, Джина Пан,
Крис Берден, Йоко Оно, Марина Абрамович, Орлан и после-довавшие за ними поколения художников подробно показали, что тело обладает куда большим набором функций, чем принято демонстрировать за ужином. Радикальность давно имеет собственную историю искусства и, как следствие, учебную прог-рамму. Хольцингер ее прекрасно знает, но обращается с этим наследством без музейной деликатности: разбирает на приемы, добавляет цирк, спорт и шоу-бизнес и проверяет, что из старого арсенала еще способно действовать на нового зрителя.
Флорентина Хольцингер, 2026
Фото: Katia Wik
ТАНЕЦ
Хольцингер родилась в Вене в 1986 году, в семье юриста и фармацевта. Ранняя биография не обещала хореографического будущего. В десять лет у девочки началась анорексия; почти год она провела в реабилитационном центре. В семнадцать впервые попала на занятия современным танцем и уже не бросала. Хотя некоторое время она изучала архитектуру и бизнес, но параллельно постоянно пробовалась в танцевальные школы. Балериной стать она, вопреки удобной журналистской легенде, не собиралась: хотела быть хорошей современной танцовщицей, но, по собственному признанию, выходило так себе.
В конце 2000-х Хольцингер поступила в School for New Dance Development (SNDO), школу эксперимен-тальной хореографии Амстердамской академии искусств. Там культивировались соматические практики, единство тела и сознания, «присутствие» и представление о танцовщике как мыслящем теле.
Сама Флорентина впоследствии описывала свое образование довольно язвительно — как местами «нью-эйджевское», с мистическим интересом к целостности тела и сознания. Ее одновременно привлекала и раздражала невозможность измерить результат. Хотелось практики, где ответ существует без обращения к внутренней истине: подняла вес или нет, выполнила действие или нет, выдержала или нет.
Флорентина Хольцингер в фильме «Луна», 2024
Поэтому в ее практику входит спорт, и вовсе не декоративным мотивом. Хольцингер сначала сама занималась боевыми искусствами, потом работала с бойцами и тренерами, вводила в проекты тяжелую атлетику, каскадерские и воздушно-акробатические трюки, силовые упражнения. Разные физические практики по-разному подходят к телу. В одном случае к телу надо прислуши-ваться, в другом заставлять его выполнять задачу. Ее искусство годами существует между этими двумя педагогическими традициями.
В SNDO Хольцингер познакомилась и подружилась с голландским хореографом Винсентом Рибеком, с которым стала работать вместе. Дальше случилась образцовая европейская карьера молодого contemporary-dance-дуэта: фестивали, резиденции, гастроли, еще фестивали. Их постановка Kein Applaus für Scheisse 2011 года быстро принесла обоим репутацию «анфан террибль»: нагота, сексуальные действия, намеренная дурновкусица и физическое бесстрашие без привычной для современного танца защитной прослойки из серьезности. Затем появились Spirit, Wellness, позднее Schönheitsabend. Критики увидели в их спектаклях связи, в частности, с немецкой сценой 1920-х; институции стали приглашать художников работать с архивами и историческим материалом. Они работали.
В 2013 году на фестивале в Норвегии Хольцингер показывала Silk и сорвалась во время воздушного трюка с многометровой высоты: крепление разболталось, и она рухнула на сцену. Рибек вспоминает, как ее тело будто переломилось через шею. Последствия могли быть фатальные, но Флорентине повезло, обошлось сотрясением, сломанным носом, выбитым зубом. Следующая сольная большая работа Хольцингер, Recovery, выросла непосредственно из периода восстановления. Она сделала реабилитацию материалом спектакля: восстановление тела оказалось еще одной системой упражнений, дисциплины, боли и контроля. В проект вошли боевые искусства и самооборона; из него затем выросла серия соответствующих воркшопов. Продакшн Хольцингер с тех пор стал значительно профессиональнее в вопросах безопасности. Риск, однако, никуда не исчез — он просто получил технического директора.
А вот работа с историческими источниками, за которую им с Рибеком давали гранты, в ее сольной практике потеряла последний намек на почтительность. Романтический балет становится техническим заданием для каскадеров; Офелия Милле отправляется на занятия фридайвингом; опера Хиндемита поставлена на ролики и сосуществует с хеви-металом. «Цитата» у Хольцингер всегда должна что-нибудь уметь. Иначе зачем выпускать ее на сцену.
A Year without Summer
© Nicole Marianna Wytyczak/Florentina Holzinger
АТТРАКЦИОН
Первой большой демонстрацией этого метода стал Apollon 2017 года — уже
без Рибека и с полностью женской труппой. За основу Хольцингер взяла балет Джорджа Баланчина Apollon Musagète: Аполлон встречает трех муз и выбирает наиболее достойную. Мужской центр, женские тела, стройная неоклассическая композиция. Хольцингер убирает Аполлона и разрешает его роль поочередно занимать самим женщинам. На одном этом жесте можно было бы собрать вполне справное произведение о патриархате и разойтись. Но Хольцингер не такая, она добавляет Кони-Айленд.
Сайд-шоу (американские балаганные уличные представления. — Прим.
The Blueprint) заинтересовали ее своим сходством с боди-артом 1960–1970-х: в обоих случаях человек публично испытывает пределы тела. Только один обещает искусство, другой — развлечение за умеренную плату. Хольцингер нашла современных исполнительниц сайд-шоу, чьи умения могли одновременно быть опасными, отвратительными и смешными. Так в спектакль вошли каска-дерские трюки, бондаж, силовые практики, физиологические отправления и работа с реальным риском.
С тех пор ее труппу составляют женщины, которые исключительно хорошо умеют что-нибудь делать своим телом: поднимать тяжести, глотать мечи, висеть на крюках, драться, выполнять сложную акробатику, превращать собственную анатомию в спецэффект. В общем, делать все то, за что не дают диплом танцевальной академии.
Звучит интересно, но не для совриска. У современного искусства с развлечением отношения сложные: если зрителю слишком весело, налицо недостаток критической дистанции. Сайд-шоу таких комплексов не знает. Если человек проглотил меч, номер можно считать состоявшимся. Хольцингер не стесняется говорить, что считает своей обязанностью развлекать публику. Аттракцион позволяет смотреть на вещи, на которых в обычной жизни человек предпочитает крепко зажмуриваться: боль, сексуализация, насилие, старение, физиология. У Хольцингер трудный материал не прячется за аттракционом. Это и есть аттракцион.
Здесь же возникает еще одна важная для Хольцингер тема — власть внутри самого танца. Она неоднократно говорит о странной профессиональной аксиоме, согласно которой прикосновение хореографа к телу танцовщика автоматически считается нейтральным. Например, в интервью Spike Art Magazine в 2018 году она говорит, что в танце задница превращается в тазовую кость, которую нужно переместить во времени и пространстве, а согласие как будто заранее входит в должностные обязанности. Для Хольцингер это слишком удобная невинность. Хореограф распоряжается чужим телом, а значит, структура власти существует уже до всякого нарушения границ.
Начиная с Apollon полностью женская группа разных возрастов, типов тела и профессиональных компетенций становится важнейшей частью ее спектакля. В ней отношения учительницы и ученицы постоянно переворачиваются, специфическое телесное знание передается дальше. Феминистская конструкция здесь существует, но не как кружок взаимной поддержки. Хольцингер остается режиссером и прекрасно понимает, что горизонтальная утопия заканчивается примерно там, где кто-то конкретный должен отвечать за трос.
A Divine Comedy © Nicole Marianna Wytyczak/Florentina Holzinger
ApollonMusagete
Фото: Radovan Dranga
Метод
Постановка 2019 года TANZ, «балет в трюках», пожалуй, лучшая точка входа в Хольцингер. Тут ее творческий метод можно рассмотреть до винтика. Действие начинается с урока классического танца.
Его ведет Беатрис Кордуа — немецкая балерина старшего поколения, вошедшая в историю в том числе обнаженным исполнением «Весны священной» у Джона Ноймайера в 1972 году. Перед ней группа голых учениц. Камера берет крупные планы, преподава-тельница осматривает тела, поправляет их, ощупывает, постепенно превращаясь из педагога почти в руководительницу секты, где идеальное тело обещает не спасение души, а правильную линию ноги. «Сегодня я научу вас управлять своими телами», — говорит она. Что это значит? Балерина должна выдать зрителю чудо: она почти ничего не весит, почти никогда не устает, почти не имеет суставов.
В TANZ машинерия выходит наружу. Пуанты окровавлены; полет обеспечен массивными тросами; человека подни-мают за волосы; кожа используется как точка крепления.
Во второй половине действие перебирается из балетного класса в положенный романтическому балету заколдованный лес с ведьмами, зомбиобразными сильфидами, искусственной кровью и подвешенной на крюках исполнительницей. Над сценой летают мотоциклы с обнаженными наездницами — почти современные городские ведьмы на метлах.
Хольцингер интересует «сверхчеловеческий фактор»: способность человека благодаря дисциплине сделать то, чего обычное тело делать не должно. Похоже, ей движет любопытство.
TANZ © Nada Žgank/City of Women/Florentina Holzinger
Большая часть современной прогрессивной риторики о теле строится вокруг принятия, защиты, согласия, сохранения границ. Хольцингер ничего из этого не отменяет, но добавляет право добровольно делать с собственным телом неразумные вещи. Освобожденная от обязанности быть хрупкой, ее женщина оказывается невероятно сильной, бесстрашной, выносливой, сверхчеловеческой. Главное, чтобы эта сверхчеловечность не успела превратиться в новую женскую обязанность. Впрочем, это уже тема для какой-нибудь панельной дискуссии, а Хольцингер предпочитает подвесить кого-нибудь к потолку.
Масштаб
В той 2022 года постановке Ophelia’s Got Talent масштаб производства резко растет. В берлинском театре Volksbühne есть огромная сценическая шахта, куда, как выяснила Хольцингер, технически можно поместить вертолет. Не воспользоваться таким знанием было бы расточительством.
Исходной точкой стала прекрасная утопленница Офелия Милле. Хольцингер добавляет к ней Русалочку, Мелюзину, ундин, сирен и прочих водных женщин, а сверху надевает формат шоу талантов. Вопрос к мифологии она ставит в своей обычной манере: какие физические навыки требуются, чтобы стать хорошей Офелией? И какие — чтобы ею не стать?
Ophelia's Got Talent
© Bahar Kaygusuz/
Florentina Holzinger
Для спектакля перформерки занимаются с пловцами, дайверами и цирковыми артистами, учатся надолго задерживать дыхание и существовать под водой. В труппе появляются женщины с инвалидностью — вода позволяет заново поставить вопрос о весе, подвижности и физической норме. Еще дети. Над сценой зависает настоящий вертолет, а женщины вступают с ним в настолько демонстративно сексуальные отношения, что отдельно разбирать его фалличес-кую символику означало бы проявить недоверие к зрителю. Хольцингер вообще любит метафоры, которым для убедительности достаточно включить двигатель.
← ↑ Ophelia's Got Talent © Nicole Marianna Wytyczak/Florentina Holzinger
Так работает ее метод: культурная метафора получает материальное исполнение. «Легкость балерины» становится реальным подвешиванием. «Утонувшая женщина» — тренировкой задержки дыхания и контролируемым сближением с опасностью. «Женское тело как объект» — ситуацией, где зрителю часами показывают тела настолько непосредственно, что привычная эротическая дистанция начинает барахлить.
SANCTA © Nicole Marianna Wytyczak/Florentina Holzinger
Опера
Следующим крупным материалом, за который взялась художница, стала опера.
Постановка SANCTA 2024 года выросла из одноактной экспрессионистской Sancta Susanna Пауля Хиндемита по пьесе Августа Штрамма. Это истории монахини, в которой между религиозным экстазом и сексуальным желанием обнаруживается неудобное родство. Хольцингер готовилась основательно: ездила с командой в Рим, ходила на мессы, изучала Библию, осваивала оперный аппарат, который поначалу вообще не особенно любила. Заодно команда тренировалась кататься на роликах.
На выходе получилась смесь оперы, мюзикла, мессы, хеви-метала, каскадерских трюков и боди-арта. Ролики, голые монахини, реальные телесные процедуры, кровь, секс, колокол, рок-н-ролльная религия. Во время первых двух показов в Штутгарте 18 зрителям стало плохо, троим из них потребовалась медицинская помощь из-за сильной тошноты. Работа получила паблисити, о котором пресс-службы могут только мечтать: опера, от которой людям становится физически плохо.
С 2021 года Хольцингер постоянно сотрудничает с берлинским театром Volksbühne, переодически выступая в других больших немецких и европейских театрах. Ее спектакли оснащены дорогостоящей техникой, сложной сценической инженерией и международной системой производства. Всем этим она весьма наглядно демонстрирует, что нарушение приличий по-прежнему может быть прекрасно организовано, застраховано и выпущено точно по производст-венному графику.
Художественный язык Хольцингер теперь настолько узнаваем, что
его можно было бы воспроизвести по инструкции: берем обнаженных перформерок с экстремальными физическими навыками, добавляем риск, физиологические жидкости, какую-нибудь внушительных размеров машину, культурный канон, вывернутый наизнанку, немного трэша, много виртуозности — и вуаля.
Тут, правда, возникает неприятная для любого художника трансгрессии проблема: чем удивлять человека, который уже знает твой стиль и ждет, что сейчас его будут удивлять? Каждый следующий раунд по законам блокбастера требует увеличить ставку. После крюка нужен мотоцикл, после мотоцикла — вертолет, после вертолета — целый павильон, работающий на человеческих выделениях. Дозу приходится повышать. Кажется, что тут-то и должно закончиться искусство и начаться чистый аттракцион. Но Хольцингер каждый раз умудряется отодвинуть этот финал.
Она никогда не изображала из себя художника-аутсайдера. Еще в ранних интервью трезво описывала механику институций и необходимость научиться заставлять систему работать на себя. Ее система работает настолько превосход-но, что Австрийское государство выдало ей национальный павильон в Венеции.
SEAWORLD VENICE. Павильон Австрии на Венецианской биеннале 2026
Фото: Andrea Avezzù/La Biennale di Venezia
ПАВИЛЬОН
Австрийский павильон в Джардини — это официальная национальная сцена: художника туда отправляет государство, и на несколько месяцев его работа становится буквальным культурным представительством страны.
Здание Йозефа Хоффмана и Роберта Крамрайтера было открыто в 1934 году, когда архитектура национального представительства вообще не особенно стеснялась слова «национальное». Теперь над этим государственным фасадом висит гигантский церковный колокол, языком которого служит человеческое тело. С историей Австрии он рифмуется сразу в нескольких регистрах.
SEAWORLD VENICE, 2026
© Nicole Marianna Wytyczak
Флорентина Хольцингер. Австрийский павильон на Венецианской биеннале 2026
SEAWORLD VENICE превращает павильон в три вещи: подводный парк развлечений, очистное сооружение и подобие храма. Телесные жидкости посетителей (туалеты для них установлены здесь же) поступают в очистительную систему; вода циркулирует по помещениям; перформерки живут внутри них сменами по несколько часов. Есть резервуар с фильтрованной мочой, гидроцикл, робособаки, акробаты, технические помещения, уборщицы, которых посетители порой принимают за настоящих сотрудников клининга. Большой колокол каждый час приводит в действие женщина (на открытии сама художница), служащая ему человеческим языком.
SEAWORLD VENICE, 2026
© Nicole Marianna Wytyczak
Заодно она впервые в своей практике меняет не только масштаб, но и режим времени. В театре публика сидит, действие имеет начало и конец, даже трехчасовой хаос остается трехчасовым. В павильоне посетитель входит когда хочет, застревает где хочет, выходит когда надоело; перформанс растянут на выставочный день. Исполнительницы спят, едят, сидят, сменяют друг друга. Хольцингер, всю карьеру занимавшаяся дисциплинированным телом, получила еще одно тело — тело выставки.
Ее появление в Венеции не случайный захват чужой территории, а довольно закономерная точка на маршруте. Венецианские биеннале давно размывают границу между выставкой, спектаклем, концертом и ситуацией. Анне Имхоф получила «Золотого льва» за немецкий павильон Faust в 2017-м; литовская опера-перформанс Sun & Sea (Marina) выиграла национального «Льва»
в 2019-м; в 2022-м главный приз среди национальных павильонов получила Великобритания с музыкально-перформативной работой Сони Бойс. Хольцингер вошла уже по проторенной дорожке.
SEAWORLD VENICE, 2026 ↑ →
© Nicole Marianna Wytyczak
Но ситуация 2026 года дала всей биеннале и австрийскому павильону в частности непредусмотренный извод. После конфликта вокруг участия России и Израиля международное жюри биеннале ушло в отставку, приз в ноябре дают зрители, но Хольцингер уже подписала петицию с отказом от таких наград. Поэтому обсуждать, получила бы Флорентина «Золотого льва», можно только в сослагательном наклонении. Но павильон существует. И сам факт, что Австрийское государство отправляет художницу представлять страну, а художница превращает государственное здание в канализацию, храм и парк аттракционов, — исчерпывающий сюжет.
Австрия экспортирует историю психоанализа, католицизма, венского акционизма, телесной нервозности и тщательно организованного культурного института. Хольцингер прекрасно смотрится в этой генеалогии, хотя сводить ее роль к функции наследницы акционистов было бы неверно.
SEAWORLD VENICE. Павильон Австрии на Венецианской биеннале 2026
Фото: Andrea Avezzù/La Biennale di Venezia
Ее непосредственные корни все-таки в хореографии и постдраматическом перформансе. Но государственное представительство превращает старую австрийскую любовь к плохо ведущему себя телу в официальную культурную программу.
И над всей этой системой висит колокол. Это не просто удачная сторис для инстаграма. В христианской традиции он созывает паству; в городе отмечает время; при опасности бьет тревогу. У Хольцингер он делает все сразу, только вместо металлического языка внутри раскачивается живой человек. Пожалуй, лучшей эмблемы ее карьеры придумать невозможно: институция построила колокольню, государство оплатило колокол, художница полезла внутрь и заставила собственное тело звонить.
Вопрос «по ком?» устарел. Трансгрессия получила паспорт.
