Смех сквозь грохот

ФОТО:
GETTY IMAGES, АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

Долгое время школьная стрельба была для кино зоной «запретной серьезности»: только шепот, только траур и никакой крови в кадре. Но в 2026 году что-то окончательно сломалось. За последние полгода вышло сразу три фильма по теме, и два из них — внезапно — комедии. Пока Зендея и Роберт Паттинсон разыгрывают сатиру в «Вот это драма!», а Гор Вербински снимает абсурдный сай-фай, мы пытаемся понять, как табуированная тема превратилась в повод для иронии. Мария Бессмертная рассказывает, как в мире бесконечных пуш-уведомлений о катастрофах смех стал нашей последней линией обороны.

За последние полгода в прокат вышло три фильма, главной темой которых стали скулшутинги. «Наш герой, Бальтазар» со звездой «Сексуального просвещения» Эйсой Баттерфилдом, «Удачи, веселья, не сдохни» главного весельчака Голливуда создателя «Пиратов Карибского моря» Гора Вербински и «Вот это драма!» с Зендеей и Робертом Паттинсоном. Одновременно с этим в MET добралась опера «Невинность», тоже посвященная трагедии в школе. Но ситуация и вправду удивительная. Две картины из вышеперечисленных — «Вот это драма!» норвежца Боргли и «Удачи, веселья, не сдохни» — строго говоря, комедии. Да, «серьезные», да, как любили писать советские критики, «злободневные», но все-таки комедии. У Боргли, который смотрит на одержимую второй поправкой Америку лукавым европейским взглядом, «идеальный» жених Паттинсон накануне свадьбы узнает, что его великолепная невеста в детстве, изнывая от одиночества и буллинга, собиралась устроить в своей школе собственный «Колумбайн». «Помог» случай — в соседнем супермаркете случился шутинг в тот день, когда она взяла с собой на уроки ружье, и стало не до этого. Тем более на фоне трагедии вдруг нашлись друзья, и вот она уже приличный член общества и активистка в кружке за «разоружение Америки». Далее зрителю вслед за героем Паттинсона следует на что-то решиться — либо осудить персонажа Зендеи и малодушно сбежать из-под венца, либо признаться в собственном лицемерии.

Оскар Бойсон, «Наш герой, Бальтазар», 2026

«Невинность», MET,  2026

Кристоффер Боргли, «Вот это драма!», 2026

У Вербински заход другой. Присланный из будущего в другое будущее
Сэм Рокуэлл, пытающийся спасти человечество от искусственного интеллекта, который уничтожает человеческую расу, берет себе в помощницы мать погибшего в шутинге ребенка. В этом будущем они, шутинги, стали настолько обыденным делом, что вокруг них расцвела отдельная индустрия. За некоторую плату убитым горем родителям делают новых детей-киборгов. Они не такие сообразительные, как настоящие, иногда без предупреждения начинают рекламировать газировку, но зато в следущем шутинге, который совершенно точно случится где-то в районе будущей недели, их будет не так жалко, как настоящих. Сюжет, который вполне мог бы оказаться в «Черном зеркале».

Гор Вербински, «Удачи, веселья, не сдохни», 2026

Гор Вербински, «Удачи, веселья, не сдохни», 2026

Представить себе такое еще лет десять-пятнадцать назад было просто невозможно. «Важнейшее из искусств» к этой максимально деликатной теме всегда подходило с соответствующей робостью. Если демонстрация насилия, произведенного взрослыми по отношению к взрослым, — это, будем честны, одна из святых заповедей кино (американского так точно), то когда дело касалось детей, в Голливуде и Европе (за некоторыми исключениями, о них позже) всегда действовал, скажем так, «закон Вертера». Будем называть его вслед за психоло-гическим феноменом, получившим свое название в честь «Страданий юного Вертера» Гета, после публикации которого, как известно, по Европе прокатилась настоящая волна подражающих главному герою самоубийств.

Оскар Бойсон, «Наш герой, Бальтазар», 2026

С XVIII века медицина, впрочем, продвинулась достаточно, чтобы доказать, что произведения искусства, как бы ни хотелось обратного международным цензурным комитетам, едва ли виноваты в депрессии, психозах или криминальном поведении их зрителей, а скорее наоборот. Сколько жизней спасли компьютерные игры, нам только предстоит узнать. Однако негласный закон по поводу демонстрации таких историй, связанных с детьми и подростками, в кино все равно существовал — слишком демократическое искусство, слишком велик риск романтизации преступников — с подобными проблемами на протяжении всей истории кино сталкиваются, например, проекты про серийных маньяков (мы об этом писали не раз). Тем не менее катастрофическая ситуация конкретно в США (за последние годы подобных инцидентов происходит около 30 в год) не могла не остаться незамеченной кинематографистами. Первым выступил Гас Ван Сент — за «Слона», снятого после шока, который пережила нация после массового убийства в школе «Колумбайн», он получил «Золотую ветвь» в Каннах. Однако на родине фильм увидели по-разному (что-то похожее происходит и с «Драмой!») — его ругали за романтизацию преступников, которые у него выглядели как ангелочки с винтовкой наперевес. Американское общество тогда к нюансированному разговору готово не было, только к агиткам вроде «Боулинга для Колумбины» Майкла Мура, вышедшего годом ранее.

Гас Ван Сент, «Слон», 2003

Сколько жизней
спасли компьютерные

"

игры, нам только предстоит узнать

"

Гас Ван Сент, «Слон», 2003

Дени Вильнев, «Политех», 2009

Второй важный подход к снаряду был осуществлен Дени Вильневом
в 2009 году — и его «Политех» до сих пор остается в некотором смысле эталонным фильмом (по крайней мере, по части политкорректности) по теме. В его основу легла реальная история расстрела учениц Политехнической школы в Монреале в 1989 году. Тогда Марк Лепин, будущий «святой» всей инцельской братии, пришел в Политех и расстрелял только женщин — которые, как он считал, «забрали» у мужчин места в высшем учебном заведении. В фильме Вильнев ни разу не показывает лица стрелка и сосредотачивается на истории заложников и жертв, отказывается даже от цвета — чтобы кровь, которая ожидаемо хлещет в фильме, не была красивого красного цвета. Ему, в общем-то, наследуют все современные подобные фильмы — это никогда не истории убийц, это истории жертв или их родственников. Отдельного упоминания в этом ряду заслуживают «Что-то не так с Кевином» Ли Энн Рэмси с Тильдой Суинтон и Эзрой Миллером в главных ролях и эстонский «Класс» Ильмара Раага, на который в Эстонии подростков отправляли вместо уроков.

Ли Энн Рэмси, «Что-то не так с Кевином», 2011

Ильмар Рааг, «Класс», 2007

Михаэль Ханеке, «Видео Бенни», 1992

Ханеке первым диагностировал главную болезнь нашего времени — эмоциональную атрофию в обществе

"

"

Никакой из этих фильмов, впрочем, не сравнится с радикальным «Видео
Бенни» Ханеке 1992 года. Задолго и до TikTok, и «Колумбайна» он снял фильм о подростке из приличной семьи, который убивает одноклассницу просто для того, чтобы посмотреть, «как это будет выглядеть на пленке». Ханеке первым диагностировал главную болезнь нашего времени — эмоциональную атрофию в обществе, где реальность и картинка на экране окончательно поменялись местами.

Михаэль Ханеке, «Видео Бенни», 1992

Михаэль Ханеке, «Видео Бенни», 1992

В середине 2020-х на смену ледяному Ханеке и траурному ч/б Вильнева пришли едкий сарказм Боргли и абсурд Вербински. Ответ на вопрос «почему?» кроется, возможно, в нашей коллективной десенсибилизации. Мы живем в эпоху пуш-уведомлений, когда новость о стрельбе в очередной школе живет в ленте ровно до того момента, пока ее не вытеснит скандал с дипфейком. Трагедия перестала быть сакральной, она стала рутиной.

Гор Вербински, «Удачи, веселья, не сдохни», 2026

На этом фоне отечественный контекст выглядит максимально герметичным: наше кино до сих пор предпочитает обходить тему стороной или прятать ее за метафорами — «травма умолчания», строго говоря, тянется еще со времен СССР (редкие исключения — «Дополнительный урок» 2022 года, и то сконцен-трированный на следователе предотвратившем инцидент, и довольно стерильный сериал 2023 года «Цикады», предлагающий зрителю сыграть в угадайку, вычислив среди группы стереотипных подростков потенциального массового убийцу). История советских шутингов — от убийства школьной учительницы в Завидово в 1937-м до инцидентов 50-х — десятилетиями существовала под грифом «секретно»: сперва государство старательно оберегало миф о «самом безопасном детстве», а затем с 1960-х по самые 1990-е таких происшествий не случалось. В современной России стратегия изменилась: вместо прямого запрета в медиаполе сперва воцарилась охранительная риторика. Реальные кейсы последних лет (от Керчи до Казани) в официальном дискурсе чаще всего списывались на «вредное влияние интернета». Тем не менее ужесточение контроля, кажется, не за горами: уже планируется законопроект об ограничении распространения информации о шутингах в интернете и соцсетях. Хотя опыт начала 2010-х показывает, что искусство может заходить и на более опасные территории.

Анна Курбатова, «Дополнительный урок»,  2022

Евгений Стычкин, «Цикады», 2023

превращая   стрелка
из инфернального антигероя
в нелепого персонажа, мы лишаем его возможности стать объектом романтизации для подростков

"

"

"

"

Крис Моррис, «Четыре льва», 2010

Микаэль Юн, «Да здравствует Франция!», 2010

Тут можно вспомнить, как мировое кино пыталось «десакрализировать»
тему исламского терроризма. Британские «Четыре льва» Криса Морриса о четырех кретинах, которые решают стать смертниками, или французский «Да здравствует Франция!» («Борат» в мире радикального исламизма) смело использовали жанр, чтобы лишить терроризм его главного оружия — ореола пугающего величия. Тот факт, что позже такие попытки сошли на нет, говорит скорее о растущем страхе перед культурой отмены, чем о неэффективности метода. Ведь именно в снижении пафоса кроется мощный терапевтический потенциал: превращая «стрелка» из инфернального антигероя в нелепого персонажа, мы лишаем его возможности стать объектом романтизации для подростков. Возможно, нынешний дрейф Голливуда в сторону сатиры — это не признак цинизма, а единственно верный педагогический ход: сделать зло не страшным, вернув тем самым подростковую агрессию из области «эстетики “Колумбайна”» в поле живой, странной и настоящей человеческой коммуникации.