И немедленно выпил

ФОТО:
Катя Митричева, Влад Митричев

15 октября в «ТОН-ЦЕНТРЕ» состоится премьера оперы «Москва — Петушки» — музыкального спектакля по Ерофееву с танцовщиками и рубаи Омара Хайяма, в который будут вклиниваться проезжающие мимо электрички. Иван Чекалов поговорил с либреттистом и исполнителем главной роли Григорием Кротенко, композитором Петром Айду, постановщицей Катей Бочавар, хореографом Александром Шуйским и другими членами творческой команды спектакля — о проявленности тела, убегающего от контролера, и о том, почему «Москва — Петушки» — «идеальная опера для пьющего контрабасиста с амбициями».

Моления о чаше

«“Москва — Петушки” — идеальная опера для пьющего контрабасиста с амбициями», — утверждает Григорий Кротенко, контрабасист, автор либретто и исполнитель главной роли в предстоящей постановке. Изначально он искал сюжет для моноспектакля — но моноспектакля не получилось, и «теперь понятно почему: мы ждали появления идеального пространства для нашей бессмертной оперы. Как только открылся “ТОН-ЦЕНТР”, головоломка решилась».

В поэме Ерофеева электричка отправляется в Петушки, но так туда и не прибывает. Герой то ли никуда не поехал, то ли вообще не выходил из подъезда; тогда все путешествие — его предсмертное видение. Поскольку ритм поэмы создают повторения, самым очевидным казалось решить спектакль через остановки поезда. Но это Кротенко посчитал «до жути банальным». «Поэтому мы разработали форму молений о чаше, — объясняет Григорий. — Наш Христос испивает ее многажды: ангелы наполняют чашу анекдотическими коктейлями. Они только на первый взгляд смешны. По сути же это нелепый и кошмарный яд. Между приемами чаш меняются состояния — и психологические, и музыкальные».

«Веничку я вижу Христом, — дополняет Кротенко. — Юродивый Веничка признается: Христос — это я. И это вполне в традициях русского раскола. Скопец Кондратий Селиванов считал себя Христом. Все лидеры раскола — такие Ванечки, Васечки, Венички. Не зря в поэме упоминается опера “Хованщина”. Напомню, в ее финале староверы совершают массовое самосожжение. Наш герой тоже добровольно идет на плаху. И ангелы втыкают ему шило в горло».

Григорий Кротенко 

Выбрав рефрены постановки — коктейли, — Кротенко вместе с композитором Петром Айду взялся за эпизоды между ними. Задача была сделать их предельно контрастными. «Мы живем в эпоху, когда разные музыкальные языки сосуществуют в одном сознании, — говорит Айду. — В каком-то смысле это такая большая YouTube-вечеринка». В опере будут звучать и народная музыка, и тексты на семи языках — рубаи Омара Хайяма, неофициальный гимн ООН Уистена Хью Одена, переведенный на иврит рецепт «ханаанского бальзама»... В качестве коды создатели спектакля использовали аутентичную русскую панихиду, демественный распев XVII века.

При этом самого Венички как такового, по словам Кротенко, в спектакле фактически не будет: «Мой персонаж называется Евангелистом. Часто его реплики разложены на весь ансамбль». Но точно будет Ерофеев — Айду работал с авторским чтением поэмы, интонациями и ритмом речи автора. «Есть аудиозапись, — рассказывал Айду для газеты “ТОН-ЦЕНТРА”, — как в какой-то квартире собрались люди, и Ерофеев прочитал на магнитофон “Москву — Петушки”. Я разложил это на ноты. Согласные с музыкальной точки зрения — шум, а гласные — тоны, ноты. Что такое пение? Просто увеличение всех гласных. Одна из идей, примененных в опере, — использование живой речи как основы для создания нового типа речитатива, чего-то между собственно речью и пением». Так что, если Кротенко «точно исполняет ноты, кажется, это сам Венедикт Васильевич говорит с моей — и моего контрабаса — помощью».

«Меня не устраивает все, что происходит в опере сегодня, — признавался Айду в интервью. — Надо делать иначе. Я возвращаюсь к ренессансному раскрашиванию текста, а это сегодня почти запрещенный прием, потому что считается иллюстративностью. А еще трактую каждое слово именно с музыкальной точки зрения — как оно звучит, описывая предмет?».

Команда спектакля делала в электричках полевые записи, которые планировалось использовать, «как некие фонограммы», возникающие по ходу действия спектакля. Однако в конечном итоге они ушли из партитуры, оставшись лишь в виде фрагментов партий музыкальных инструментов и певцов. «Мы взяли за образец барочную ораторию, — объясняет Кротенко. — Едет электричка. В ней все бухают. Застенчивый сосед на лавочке оказывается Христом. Его кровь — это вино. Он едет в рай и попадает на Голгофу».

Американские горочки со ждунными выпивохами

Помимо музыкантов на сцене также появятся танцовщики. За хореографию в спектакле отвечает Александр Шуйский, он выстраивает движения пассажиров, Венички и в целом логику движения оперы. «Хореография выполняет роль инструмента, через который создается физическое тело и действие спектакля, как если бы это был ребенок, который уже слышит, говорит, видит, но пока не научился ходить», — поясняет Шуйский.

«У меня под Петушками есть дача, — рассказывает хореограф. — И все свое детство я проездил на той самой электричке “Москва — Петушки”». С чего начинается разработка танца? С наблюдений за реальными людьми в настоящих электричках: «Там иногда возникает такой жизненный театр, который и в голове не придумаешь. Американские горочки со ждунными выпивохами, несчастными или счастливыми женщинами, красивыми и некрасивыми. Мир этого вагона может превратиться в какое-то абсолютно театральное действо за секунду, особенно когда кричат, что контролеры. Господи, как люди включаются, когда бегут от них. Или, наоборот, вжимаются, надеясь, что их не увидят. Какая проявленность, какое тело, сколько эмоций в этом теле! Проходит 20 секунд, и снова тишь да гладь. Вот, наверное, с какими-то такими ощущениями от поезда я работаю. Не с самой физикой, а с жизнью внутри этого стального животного».

Александр Шуйский 

В пространстве спектакля танцовщики будут вести себя как живые люди — переживающие, ругающиеся, мирящиеся. Но через тело — словно у них отобрали возможность говорить. «То, что происходит в движенческой партитуре, отталкивается от мысли: “давайте воспринимать каждый следующий шаг с точки зрения человека, который выпивает все больше и больше”. Он теряет связь с этим миром и открывает другой, свой собственный».

По задумке создателей, проходящие под окнами «ТОН-ЦЕНТРА» реальные электрички будут в случайные моменты вклиниваться в произведение. «Интереснее всего мне было вписать сценическое пространство в контекст проезжающих мимо поездов, — рассуждает постановщик спектакля и художественный руководитель “ТОН-ЦЕНТРА” Катя Бочавар. — И стать, можно сказать, буквально частью Ленинградского вокзала. Конечно, спектакль [каждый раз] будет разным, потому что электрички проезжают в разное время с разных перронов».

В постановке зрительный зал окажется залом ожидания, а сцена — электричкой. Хор будет находиться за зрителем; чтобы увидеть спектакль, слушателю придется пройти через узкий коридор в своеобразный портал под барабанами — «так же, как мы при входе в вокзал должны пройти через фойе». При этом рассадка в спектакле свободная, а музыканты и танцоры будут перемещаться по всему залу. «Это достаточно типично для того, что ставит Петр, — объясняет Бочавар. — Он любит, когда звук физически двигается. С моей точки зрения, это очень украшает нашу сценографию, делая вообще все действие оперы динамичнее и интереснее».

Катя Бочавар 

«Я могу в какой-то степени сравнить свое амплуа режиссера и художника-постановщика со своим амплуа куратора, архитектора выставочных пространств и художника, — говорит Катя. — И там, и здесь я делаю все целиком. Если сцена такая, то костюмы такие. Если сцена другая, то костюмы будут другие, грим будет другой». Все должно быть связано друг с другом. В данном случае Бочавар собрала винтажную одежду с художницей Вероникой Георгиевой, а затем разделила ее по цветам. Ансамбль «Персимфанс» будет одет в терракотовый, певцы вокального ансамбля N’Caged — в сине-голубой («Я мечтала о таком платье практически всю жизнь, — признается солистка ансамбля Ольга Россини. — Очень классный цвет»), хор — в зеленый, танцоры — в фиолетово-красный, а главный герой — в коричнево-баклажановый. Кроме того, всех исполнителей будет объединять «один важный штрих грима» — акцентный нос. «Это очень существенно, — уверяет Бочавар. — Сначала все как-то напугались, довольно неожиданный штрих, но я надеюсь, что сработает».

Петр Айду 

Рэп, мультфильмы
и соло для «ТОН-ЦЕНТРА»

«“Москва — Петушки” — не первая большая партитура, которую оркестр “Персимфанс” делает в тандеме с Петром Айду. Но это и не опера в привычном понимании, а театр звука, — утверждает музыкальный руководитель спектакля и кларнетист Евгений Бархатов. — “ТОН-ЦЕНТР” — полноправный участник ансамбля. Раскрою небольшую тайну: композитор даже написал соло-партию для здания».

А каждый участник ансамбля N’Caged будет исполнять партии сразу нескольких персонажей: Семеныча, Митрича и других. «И хора, — продолжает руководитель N’Caged Арина Зверева, — комментирующего происходящее со стороны или озвучивающего внутренний монолог героя». «Все по очереди, — дополняет солист ансамбля Сергей Малинин, — иногда поем вместе, иногда — когда озвучиваем отдельных персонажей — звучат сольные партии. А порой мы вместе с Веничкой проговариваем какие-то слоги, слова, разукрашиваем его монологи специальными звуками, поем как какой-то поп-бэнд».

Евгений Бархатов 

N’Caged

Прозвучит множество вокальных техник — от рокового расщепленного вокала до пения с вдыханием гелия, превращающего голос в мультяшный. «Это такой винегрет, — полагает другая участница ансамбля, Ольга Россини, — здесь есть и отсылки к классикам, и опера, и народное пение, и рок-вокал». Партия Ильи Лаптева напоминает рэп — «такая быстрая, информативная, с ураганным ритмом». «Действие здесь — молитва, — заключает Григорий Кротенко. — В поэме несколько десятков говорящих персонажей. Но действительно важные в основном безмолвствуют. Это мы. То есть публика, народ. И это Господь».