Два алмаза
в руке

ФОТО:
GETTY IMAGES, LEGION-MEDIA,
АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

3 июня исполняется 100 лет со дня рождения Аллена Гинзберга, поэта, битника, активиста, одного из главных голосов поствоенной Америки, который смог выиграть суд у американских цензоров и помог взойти на литературный олимп Джеку Керуаку и Уильяму Берроузу. За жизненным и творческим путем Гинзберга проследил Арсений Гаврицков.

Аллен Гинзберг в книжном магазине «Сити Лайтс», 1959

Третьего июня 1957 года в книжный магазин «Сити Лайтс» в Сан-Франциско заходят двое ничем не примечательных мужчин. Для вида они немного копаются в содержимом полок, хотя маленькая почти квадратная книга, которая их сюда привела, выложена на самом видном месте: дебютный сборник молодого поэта Аллена Гинзберга полгода назад стал первой издательской удачей Лоуренса Ферлингетти — владельца магазина, со времен учебы в Сорбонне мечтавшего по примеру парижского «Шекспир и Ко» не только продавать, но и публиковать книги самостоятельно. Уплатив в кассу причитающиеся 75 центов, полицейские в штатском уходят. Ненадолго. В тот же день они вернутся, чтобы арестовать управляющего, которому, как и самому Ферлингетти, будут предъявлены обвинения в распространении «непристойной литературы».

По странному совпадению третьего июня 1957 года автор изъятого сборника «Вопль и другие стихотворения» празднует свой тридцать первый день рождения. Удача ему благоволит — по крайней мере, так кажется. Опубликовав первую книгу, Аллен проснулся знаменитым. Все газеты пишут о битниках — литературном движении, которое Гинзберг буквально спродюсировал. Три года назад в Сан-Франциско он встретил Питера Орловски, с которым разделит остаток жизни. Денег в кои-то веки хватает не только на еду, и вместе они отправляются в большое путешествие. Сейчас они в Танжере: Аллен на пару с Джеком Керуаком помогает Уильяму Берроузу редактировать монструозный «Голый завтрак», пробует улиток в компании писателей Пола и Джейн Боулз, напивается в баре с художником Фрэнсисом Бэконом. Впереди — Мадрид, Венеция, Париж… И вся жизнь.

«Вопль и другие стихотворения»

Аллен Гинзбург
с Питером Орловски

↓ →

↑ 1978
фото: Herbert Rusche/Wikimedia Commons

1966  →

Новость о предстоящем суде над издателями «Вопля» вызывает у Гинзберга недоумение: стихотворение, в котором он клеймит современную ханжескую милитаристскую Америку — Молоха, ломающего судьбы «цвета поколения», не кажется ему особенно протестным. «Был бы я сейчас с вами, мы бы здорово повеселились, а в конце неизбежно одержали победу», — пишет он из Марокко Ферлингетти, настроенному далеко не столь оптимистично. Но Аллен прав: в октябре суд выносит оправдательный приговор, подчеркивая, что «Вопль» обладает «общественной значимостью», а значит, цензура к нему неприменима. Решение становится историческим. Прецедент позволяет напечатать в США полную версию «Любовника леди Чаттерли» и набоковскую «Лолиту». Гинзберг может быть доволен: «Свята пишмашинка свято стихотворение голос свят слушатели святы…»      Свобода слова торжествует, цензоры повержены, изъятия книг и сама идея привлечения к суду за произведения художественной литературы отныне пережиток прошлого — по крайней мере, так кажется.

[ 1 ]    Все стихотворения Гинзберга цитируются в переводе Дмитрия Манина

[ 1 ]

Предсмертная записка должна быть стилистически выверена

Третьего июня 1957 года Гинзберг на самом деле несчастлив. Он не считает «Вопль» выдающимся и боится, что никогда не напишет стихотворение, целиком воплощающее принципы того метода, над которым он неустанно бьется. Чувствует, что Берроуз и Керуак, его самые близкие друзья, от него отдаляются. В дневниках Аллен сокрушается об ушедшей юности, жалуется на творческую беспомощность, духовную и сексуальную неудовлетворенность. «Я высунулся из окна и умолял небо избавить меня от моих мыслей. Но прыгнуть? Не мог бы…»

Вести дневник он начал еще в школе: бумаге поверялось все — от распорядка дня до самых сокровенных переживаний (и то, и другое позже становилось сырьем для стихотворений); после Гинзберга осталось более пятисот исписанных тетрадей. Архивист Билл Морган подчеркивает, как часто на этих страницах появляются рассуждения о смерти и суициде. В 1945 году девятнадцатилетний Аллен оставляет запись: «Любопытство — единственное, что удерживает меня от самоубийства». Это важная формула: скорее всего, мы бы никогда не прочитали ни единой строчки Гинзберга, если бы ему не было настолько интересно жить.

Джек Керуак, 1950-е

Уильям Берроуз, 1961

→

С самого детства, большая часть которого прошла в Патерсоне, штат Нью-Джерси, Аллена переполняла энергия; учеба давалась легко, он хотел дружить с каждым, был азартным коллекционером, много читал. Театральный кружок, клуб дебатов, школьная газета — он брался за все и во всем преуспевал. «Больше всего я ненавижу скучных преподов и республиканцев», — заявлял он в старших классах, когда всерьез увлекся политикой. Для родителей Аллена — оба были детьми эмигрантов из Российской империи — споры о политике были афродизиаком: Луис был убежденным социалистом, Наоми — оголтелой коммунисткой (или, как они называли друг друга в пылу ссоры, «прихвостнем буржуев» и «вонючей большевичкой»). Когда Аллену исполнилось шесть, Наоми диагностировали параноидную шизофрению; в подростковом возрасте он нередко был вынужден пропускать школу, чтобы ухаживать за матерью. Безумие стало частью повседневности.

Поступая в 1943 году в Колумбийский университет, Гинзберг планировал стать юристом, но быстро понял, что его дело — литература. Знакомство с Керуаком, отслужившим во флоте и поступившим в университет благодаря стипендии для футболистов, и Берроузом, в котором Аллен видел старшего наставника, укрепило его уверенность в выборе призвания. Берроуз, на тот момент работавший дезинсектором, обладал обширной библиотекой и много путешествовал по Европе: новым друзьям он казался олицетворением богемной жизни. Судьбоносной для Аллена стала и встреча с однокурсником Люсьеном Карром: именно он сформулировал концепцию «Нового Видения» (полная свобода самовыражения как основа творчества; неподвластность искусства традиционной морали; эксперименты с расширением сознания), из которой в будущем родится философия бит-движения. А пока Гинзберг зачитывается Блейком, Рембо и Селином, Гоголем, Толстым и Достоевским (любимая книга — «Идиот»); всерьез увлекается живописью Сезанна; ночами исследует Гринвич-Виллидж и Таймс-сквер в компании новых друзей, грезя о воплощении «Нового Видения».

Статья The New York Times, рассказывающая
о совершённом убийстве, 1944

←

1944 год становится переломным. Карр в пьяной потасовке наносит смертельное ножевое ранение Дэвиду Каммереру, также принадлежавшему кругу Берроуза и годами добивавшемуся внимания Люсьена, который его откровенно использовал. Это убийство и последующий арест Карра стали для его друзей общей травмой, которая еще сильнее их сплотила. Керуак, который помог Люсьену избавиться от орудия убийства, был обвинен в пособничестве и исключен из Колумбийского. Гинзберг тоже был отстранен от занятий, когда Джека, персону нон-грата, застали в его комнате.

Чтобы накопить на продолжение учебы (до исключения он учился на стипендии), Гинзберг подрабатывает подсобным рабочим на торговых судах — занятие, мало соответствующее его способностям и устремлениям. Ему двадцать, он одинок, фрустрирован своей сексуальностью и уверен, что жизнь загублена. Как-то ранним утром, стоя на безлюдной палубе, он принимает решение прыгнуть за борт и покончить со всем. Остается сочинить предсмертную записку. Он достает тетрадь. Записка постепенно становится стихотворением, и, кажется, довольно неплохим — надо только подправить вот эту строчку, а тут немного переписать. Редактура так захватывает Аллена, что он не замечает, как палуба заполняется матросами. Момент упущен, судно прибывает в Дакар. Увлекающаяся натура Гинзберга вновь оказывается сильнее влечения к смерти.

Аллен Гинзберг, 1992

Он видел чувства в сердцах вещей

В 1957 году, когда история с судом над «Воплем» осталась позади, Гинзберга можно было встретить за столиком парижского «Кафе Селект»: здесь он продолжал совершенствовать стиль, заливая блокноты слезами. «Лучше всего я пишу, когда рыдаю», — уязвимость была ключом к полному обнажению чувств. «Я ищу момент наивысшего эмоционального напряжения и открытости, тогда земля разверзается и я вижу, как все существа внутри нее копошатся одновременно, — именно этот момент задает редкий мощный архетипический ритм. Сначала я должен уловить этот ритм, а затем проявить его, как фотографию».

За несколько лет до этого мастодонт Уильям Карлос Уильямс, приветствовавший талант молодого коллеги, подсказал ему, что поэзия должна быть продолжением разговорной речи, а ее предметом — то, что находится перед глазами здесь и сейчас: «нет идей вне вещей». Идеальным материалом для Аллена стали его интимные дневниковые заметки, которые он пересобирал в стихи, экспериментируя с ритмикой и сражаясь с ограничениями стихотворного размера, вдохновляясь блюзом и поэзией Уолта Уитмена, проверяя на прочность эластичность длинной строки, которая складывалась в одну дыхательную единицу: «у меня длинное дыхание — это мера, одно физически-мысленное вдохновение».

[ 2 ]

[ 2 ]    Перевод Сергея Карпова

Седьмого октября 1955 года в Сан-Франциско состоялись чтения в «Галерее Шесть», на которых Аллен впервые публично декламировал «Вопль». Событие стало вехой в истории битников. Гинзберг не только обрел личную славу, продемонстрировав всем, как, по емкому выражению поэта Джона Холландера, «схватил метрику за яйца», но и предъявил миру новаторский потенциал бит-движения, которое отныне стало невозможно игнорировать. «Наш метод будет чистым мясом, / долой подливу символизма, / вправду провидцы, вправду темницы, / как было и есть <…> Мы едим бутерброды с реальностью. / А в аллегориях — один салат. / Безумье не прячется», — вот кредо бит-поэтов по Гинзбергу, прописанное в тексте «О работах Берроуза».

Аллен охотно принял на себя роль глашатая и пиар-агента бит-движения.  Как отмечает Дмитрий Хаустов в предисловии к российскому изданию «Вопля», Аллен свято верил в гениальность своих друзей (видел в них, пользуясь его собственным термином, «игну» — мудрецов, обладающих мистическим знанием), а кроме того, будучи очень одиноким, всегда мечтал о принадлежности некой общности. Он вел энергичную кампанию по продвижению рукописей Керуака, Грегори Корсо, Гэри Снайдера; благодаря ему увидели свет ранние романы Берроуза — что, по признанию последнего, вдохновило его продолжать писать. «Приди Поэт Узнай вкус моих губ в ухе твоем…» — даже своих непишущих друзей (например, Питера Орловски, которого Аллен научил был поэтом) Гинзберг подталкивал к печатной машинке, ничуть не сомневаясь в их даре. Билл Морган резюмирует: 

Билл Морган, «The Beats Abroad: A Global Guide to the Beat Generation»

«Все бит-поколение — это группа писателей,
у которых стилистически было очень мало общего, но всех их объединяла дружба с Алленом Гинзбергом».

Уже к началу 1960-х книги Гинзберга стали для «Сити Лайтс» основным источником дохода: продажи держали на плаву не только издательскую программу, но и сам магазин. Крупные издательские холдинги пытались переманить поэта – рок-звезду, предлагая щедрые контракты, но Аллен оставался верен Ферлингетти: ему было важно, чтобы у друга была финансовая возможность печатать молодых авторов. Ради поддержки поэтов, которые в этом нуждаются, он также основал некоммерческую организацию Committee on Poetry, в ее фонд шли гонорары за публичные выступления (до этого Гинзберг принципиально выступал бесплатно). Он был невероятно востребован: график заполнен лекциями, чтениями, эфирами на радио и телевидении. Аллен много путешествует: его депортируют из Кубы и Чехословакии за «неподобающее поведение»; он восхищается Рембрандтами в ленинградском Эрмитаже; в Москве знакомится с Андреем Вознесенским, Беллой Ахмадулиной и Лилей Брик; при виде Евгения Евтушенко падает на пол, чтобы благоговейно ощупать его колени. В 1965 году Гинзберг становится хедлайнером поэтического фестиваля в лондонском Альберт-холле: послушать его приходит 7000 человек.

«Вопль», 2010

Аллен, не умирай

Семидесятилетний Аллен Гинзберг ушел из жизни пятого апреля 1997 года в своей квартире на Манхэттене в окружении близких друзей. Всего за неделю до этого ему диагностировали рак печени. Закрытое для публики прощание состоялось в Шамбала-центре Чогьяма Трунгпы Ринпоче — буддийского мастера медитации, с начала 1970-х годов ставшего для Гинзберга главным духовным наставником; в его Университете Наропы в Колорадо Аллен (бесплатно) преподавал основы поэзии с 1974 года до самой смерти. Лу Рид, Патти Смит, Курт Воннегут и сотни других скорбящих приняли участие в церемонии с буддийскими песнопениями, чтением кадиша и декламацией стихов поэта.

После его смерти в массовом сознании поселилось два разных Аллена Гинзберга — что хорошо видно по кинематографическому осмыслению его образа. В байопиках — особенно в «Вопле» (2010) с Джеймсом Франко, но также и в «Убей своих любимых» (2013) с Дэниелом Рэдклиффом, — согласно законам жанра, он предстает героическим молодым человеком на пути к обязательному успеху, бесстрашным проклятым поэтом, бескомпромиссным борцом за правду — эмблемой, символом, Гамлетом. В «Суде над чикагской семеркой» (2020) Аарона Соркина и «Квире» (2024) Луки Гуаданьино Гинзберг появляется как комический Фальстаф — неопрятный, нелепый, в любой непонятной ситуации затягивающий сутры. Тем не менее в обеих этих редуцирующих трактовках он неизменно деятелен и полон жизни.

«Кадиш и другие стихотворения»

Аллен Гинзберг дает показания в зале суда во время процесса над «Чикагской восьмеркой», иллюстрация Франклина Макмахона

[ 1 ] «Суд над чикагской семеркой», 2020

[ 2 ] «Квир»,2024 

Гинзберг, как герои его стихотворения, всю жизнь нес «два алмаза в руке: один — Поэзия, другой — Милосердие». Он делал все, что мог, чтобы сократить чудовищный разрыв между реальностью и справедливостью. Депрессии противопоставлял политическую борьбу. В 1960–1970-е годы организовывал и регулярно принимал участие в протестах против войны во Вьетнаме — настаивая на ненасильственном характере борьбы (недаром именно он подарил движению хиппи слоган flower power), публиковал огромное количество политических статей и памфлетов, выступая за свободу слова, защиту окружающей среды, декриминализацию гомосексуальности и права маргинализированных сообществ. В предисловии 1999 года к сборнику публицистических текстов Гинзберга «Сознательная проза» Билл Морган с горечью констатирует, что борьба, которую вел поэт, далека от завершения. «Мы все еще в тупике, а Аллен все еще уверенно выводит нас оттуда...»

Третьего июня 2026 года Аллену Гинзбергу исполнилось бы сто лет. В Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лондоне проходят масштабные праздничные чтения с участием десятков современных поэтов. Его стихи вновь звучат в мире, охваченном военными конфликтами; мире, уверенно совершающем правый поворот; мире, где книжная цензура бьет рекорды. Мы все еще в тупике и уже сомневаемся, что Аллен — или кто угодно другой — в силах нас вывести. Но мы по-прежнему обращаемся к нему сегодня и всегда. Чтобы услышать голос разума. Чтобы сверить часы. Чтобы, подавившись очередным бутербродом с реальностью, — подобно ему — найти в себе силы дышать и работать дальше.