Ячейка дурного общества

ФОТО:
GETTY IMAGES, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

На этой неделе в издательстве Ad Marginem выйдет книга Флориана Иллиеса «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари» в переводе Михаила Рудницкого. Лиза Биргер заглянула в этот калейдоскоп воспоминаний, чтобы сложить из жалоб и анекдотов летопись семейной и общественной трагедии.

Флориан Иллиес, 2023

Немецкий писатель Флориан Иллиес — автор четырех книг, устроенных по одному и тому же фирменному рецепту: не сплошное повествование, а россыпь эпизодов и анекдотов, словно специально рассчитанная на читателя с клиповым сознанием, который не готов сосредоточенно следить за одной историей от начала до конца. Иллиеса как будто и самого все время что-то отвлекает от собственного сюжета — ну совсем как нас от чтения. Этот рецепт особенно подходит эпохе, о которой сложно писать и читать сосредоточившись и всерьез, — Европе начала прошлого столетия. Прием такой — стоит начаться трагедии, как у Иллиеса на нее припасен анекдот.

Про Иллиеса справедливо было бы сказать, что он специализируется даже не на 10–20-х годах прошлого века, а на лете как на том коротком отрезке времени, после которого все непременно рухнет, коротком миге счастья накануне обвала как способе обойти трагедию, рассказать ее, не называя имен. Все его книги так и ходят вокруг истории на цыпочках: «1913. Лето целого века» (2012) — о последнем годе старой Европы перед Первой мировой войной; «Любовь в эпоху ненависти» (2021) — хроника любовных историй между 1929 и 1939 годами; «Магия тишины» (2023) — о Каспаре Давиде Фридрихе и загадочной судьбе его картин; и вот теперь «Когда заходит солнце» (2025) — о семье писателя Томаса Манна летом 1933 года.

1913. Лето целого века», 2012

«Любовь в эпоху ненависти», 2021

«Магия тишины», 2023

Эта фрагментарность, любопытство к частному, которое постоянно отвлекает от необходимого и главного, оказалась для русского читателя универсальным рецептом разговора о сложных временах. Не случайно «1913. Лето целого века» стала в России одним из главных бестселлеров десятилетия и даже породила своих последователей: достаточно вспомнить «Бражники и блудницы» Максима Жегалина о русских поэтах Серебряного века или подкаст Андрея Аксенова «Закат империи» о России перед революцией. Новую книгу Иллиеса можно читать так же: короткое лето 1933 года перед концом мира, история о том, как недолгий швейцарский отпуск Томаса Манна неожиданно для него самого обернулся началом долгих лет эмиграции, из которой семья Манн уже не вернется.

По-немецки книга вышла в 2025 году — к стопятидесятилетию со дня рождения классика, — но назвать ее подарком к празднику было бы большой натяжкой. Сам Манн, который, как мы узнаем от Иллиеса, даже из хвалебных рецензий злопамятно выписывал в дневник обидные для себя формулировки, вряд ли бы такой дар оценил. При всем неподдельном любопытстве к своему герою Иллиес так и не проникается к нему симпатией: в этом коллективном портрете семейства Манн главный герой — солнце немецкой прозы — препарируется автором безжалостнее всех остальных.

Томас Манн, 1900

Маннов много — собственно, обширность этого семейства и одновременно его несчастливость и держит сюжет. В 1905 году Томас Манн женился на Кате Прингсхайм, талантливой и умной дочери богатых мюнхенских евреев. Судя по всему, для Кати никогда не было секретом равнодушие Манна к противоположному полу, и все же они наплодили больше детей, чем могли бы полюбить, — как будто хотели что-то доказать себе и миру. Всего детей было шестеро: Эрика (1905) — актриса и журналистка, самая решительная и политически трезвая из всех, вместе с Клаусом она первой понимает, что происходит, и торопит родителей с отъездом; Клаус (1906) — писатель, редактор антинацистского журнала Die Sammlung, из всех детей внутренне готов к эмиграции раньше остальных; Голо (1909) — будущий историк, самый тихий и рассудительный из братьев; Моника (1910) — самая уязвимая, вечно обделенная родительским вниманием, и младшие, любимые, Элизабет, «Меди» (1918), и Михаэль, «Биби» (1919), которые в 1933-м еще учатся в гимназиях. В сюжете все время присутствует и старший брат Томаса, Генрих Манн, — тоже писатель, но куда более левых взглядов, чем брат, из-за чего между ними давно тлеет соперничество и взаимное раздражение. «В целом все вместе мы смотримся блестяще — однако изъян имеется у каждого», — констатировал в дневниках сам Манн. Разнообразие этих изъянов занимает Флориана Иллиеса куда больше, чем сюжет политического изгнания Манна. Политика здесь — не трагедия. Даже историческая драма не то чтобы сказалась на этих героях. Настоящая трагедия здесь — семья.

«Когда заходит солнце», 2025

На фоне гигантских исторических перемен его больше всего беспокоит «скверное ухудшение жизнедовольства»

Рассказ начинается с того, как пятидесятивосьмилетний нобелевский лауреат Томас Манн в феврале 1933 года выступает в Мюнхене с докладом о Вагнере и на следующий день вместе с Катей отправляется в заграничное лекционное турне — а оттуда, как и было задумано заранее, на зимний отдых в Арозу, горнолыжный курорт в Граубюндене. Через несколько дней после их приезда, 27 февраля, горит Рейхстаг; Эрика и Клаус звонят родителям и предупреждают о «плохой погоде» в Германии — семейный шифр для дурных новостей, — и настойчиво отговаривают их от возвращения. Именно в Арозе в марте 1933-го Томас и Катя принимают решение остаться в изгнании. 15 марта Манн записывает в дневнике, что происходящее означает мучительный разрыв с привычным существованием и конец целой жизненной эпохи — теперь ему предстоит выстраивать жизнь заново, на новом основании. На фоне гигантских исторических перемен его больше всего беспокоит «скверное ухудшение жизнедовольства» — формулировка, которую Иллиес язвительно называет «победительницей конкурса на слово года» 1933-го (где-то в этом месте надо сказать, что манновское нытье особенно богато в ярком и живом переводе Михаила Рудницкого)

В Ленцерхайде, втором пристанище на пути изгнания, Томаса Манна денно и нощно настолько мучат тревога и приступы страха, что в отчаянии он вынужден прибегать к «ленцерхайдской смеси»: вечером вместе с мятным чаем — таблетка адалина, потом, уже перед отходом ко сну, — таблетка фанадорма, а к ней непременно несколько страниц из «Войны и мира». Первые два ингредиента сегодня давно подпадают под закон о запрете наркотических веществ, сообщает нам Иллиес, и лишь Толстой пока еще в свободной продаже.

Эрика и Клаус Манн, 1927
фото: EduardWasow

Катарина Манн с детьми, 1925 

На следующей остановке в Лугано Катя на чем свет стоит клянет тяжеленную, только что доставленную шубу супруга, которую теперь приходится с превеликим трудом упаковывать, — зато их ждет ослепительная весна, солнце и теплынь до двадцати градусов. В это же время их многочисленные дети, родственники, поклонники, знакомые и враги хаотически передвигаются по карте Западной Европы: спасаются из нацистской Германии, зачем-то возвращаются обратно, спасаются снова — уже более драматично, — кинематографично вывозят тетради рукописей, необходимые книги и пачки рейхсмарок, страдают от неразделенной любви и не меньше — от разделенной. Например, Моника Манн страдает от разбитого сердца. Клаус Манн страдает оттого, что никто из «именитых», чье «слово в сей судьбоносный час возымело бы значение и вес», не соглашается печататься в его антивоенном журнале Die Sammlung. Почти все семейство страдает оттого, что отец их не любит. А сам отец, не замечая детей, брюзжит от необходимости переезжать из чуждой в Швейцарии в еще более чуждую Францию: «В здешней культуре все не по мне, все убого, ненадежно, некомфортабельно и ниже моего жизненного уровня».  

Центром этого лета должен стать последний совместный отдых с семьей в городочке Санари-сюр-Мер, курортном местечке, модном среди «золотой молодежи». Но и здесь герои в первую очередь семейство Маннов и их друзья и соседи, среди которых анекдотически самовлюбленный Фейхтвангер с женой и любовницей-секретаршей и анекдотически влюбленный в очередную юную актрису Брехт. Сам городок в итоге запомнится «поселенцам» прежде всего вечерами открытых чтений в собственных садах: 17 августа Томас Манн собирает у себя на вилле La Tranquille больше двадцати гостей — послушать главу «Свадьба Иакова» из «Иосифа и его братьев», и, пока под соснами квакают лягушки и жара стоит «поистине египетская», в тот же день он с явным облегчением заносит в дневник совсем другую новость: библиотека, сорок с лишним ящиков вещей и фамильное серебро благополучно прибыли из Мюнхена в Цюрих. Судьба портрета Кати кисти Ленбаха, оставшегося на письменном столе, кажется, занимает большого немецкого писателя больше изгнания из родной Германии.

Погрусти, читатель, вместе с этой толпой скитальцев о тяжестях жизни вдали от родного дома и о судьбе родины

Пристрастие Иллиеса к анекдоту, его стремление развлечь читателя во что бы то ни стало иногда способны сыграть с ним дурную шутку, тем более что рассказчик он не то чтобы самый надежный. Он, например, не упускает случая рассказать нам, что это именно Томас Манн много лет спустя подаст Уолту Диснею идею экранизировать «Бэмби» по книге Феликса Зальтена. И хотя эта история считается неподтвержденным анекдотом, она нужна Иллиесу, чтобы рассказать, что самого Манна его жена Катя в письмах называла «наша лань», связать его фигуру с фигурой беспомощного олененка. Или, например, он сообщает нам, что именно Эрика Манн привезла тайком в чемоданах рукопись романа «Иосиф и его братья», хотя на самом деле это, вернее всего, был сын Голо. Но действительно ли важно, где правда, если в конечном счете этот эпизод нужен Иллиесу, чтобы показать, что отец подвига вовсе не оценил? 

Нет, это не книжка про антифашизм или немецкую классическую литературу и даже не про прелести тихого летнего отдыха во дворах старинных вилл. В первую очередь она рассказывает историю семейства настолько несчастливого, что даже самые несчастливые страницы истории меркнут на фоне их неурядиц. Казалось бы, фигуры расставлены на доске заранее и наверняка: вот набирающий силу нацизм, вот главный немецкий писатель двадцатого века, вот такие же, как он, потерявшие дом, спасающиеся в деревушках Франции и Швейцарии, вот тяготы эмиграции. Погрусти, читатель, вместе с этой толпой скитальцев о тяжестях жизни вдали от родного дома и о судьбе родины. Но погрустить здесь не получится — потому что перед нами удивительно неприятные люди. Точнее — удивительно неприятный Томас Манн, которому всего лета 1933 года — того самого, когда в Германии жгли книги на площадях, достраивали Дахау и пачками отправляли несогласных в лагеря, — так и не хватило, чтобы что-то понять.

Клаус и Эрика Манн, 1936
© Swiss National Library

Клаус, Эрика, Катя, Майкл, Моника, Элизабет и Томас Манн, 1924

Вот люди, которые могли уехать, говорит Иллиес. В то время как тысячи мечтали о том же самом, понимали, что их ждет, и не имели такой возможности, семья Манн развлекалась в домах на Ривьере и жаловалась на трудности жизнеустройства. Беспечность всех этих людей перед лицом грядущей опасности не может не поражать: «Будто их международная известность, их духовная и интеллектуальная „особость“ послужат им защитой, словно Нобелевская премия... искупала их кровью Нибелунгов».

Семейство Маннов и их случайных попутчиков — среди них Лион Фейхтвангер, Бертольт Брехт и время от времени проносящийся мимо на шикарном автомобиле Олдос Хаксли — показано здесь не для того, чтобы поговорить об уехавших и оставшихся или о широте политического жеста. Тем более что никакого политического жеста и не случилось: за весь 1933 год Томас Манн так и не нашел слов, чтобы выступить против нацизма. По итогам поездки в Санари в Le Petit Parisien выходит материал «Немцы в изгнании»: навестив Томаса Манна на вилле La Tranquille, журналист больше рассказывает об убранстве интерьера, чем о трагедии изгнания, а на прямые вопросы о Германии и будущем нобелевский лауреат, произнеся немало слов, по сути, не отвечает ничего: он прекрасно знает, с каким пристальным вниманием эту статью прочтут в Берлине и в Мюнхене, и вредить собственному издательству и дому не намерен. Сам Иллиес склонен считать антифашистским жестом публикацию в октябре 1933 года первого тома «Иосифа и его братьев» — «Историй Иакова», той самой рукописи, которую дети с риском для себя вывозили из мюнхенского дома. Но мысль, что за писателя должны говорить его книги, даже сегодня не кажется особенно достойной или смелой — а уж немцев и подавно не убеждает. 

Лион Фейхтвангер

Бертольт Брехт

Олдос Хаксли

Почему он молчал — вот вопрос, на который у Иллиеса так и нет прямого ответа. Пять лет спустя, в 1938 году, Томас Манн нашел формулу, по которой изгнанником ему уже никогда не быть: Wo ich bin, ist Deutschland («Где я — там Германия»). Но до этой уверенности летом 1933-го еще далеко: есть только человек, который упрямо не хочет признавать, что дом на Пошингерштрассе в Мюнхене, привычный быт, привычный распорядок дня и вечерний час тишины ему больше не принадлежат. И у Иллиеса, кажется, так и не найдется душевной щедрости, чтобы посочувствовать старику. Напротив, его равнодушие к детям, напыщенность, эгоцентризм и нытье как будто сами по себе становятся приговором. Солнце в этой книге зашло не потому, что кончилось лето или неотвратимо наступила история. Просто недостаточно быть великим писателем, чтобы спасти своих родных и близких от травмы. Особенно если травма — это ты.