Интервью
с К.А. Териной
к выходу «Юрги»

ФОТО:
АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

К.А. Терина — писательница, художница и сценаристка. Ее рассказы переведены на шесть языков и печатаются в Asimov's и Clarkesworld, а англоязычный сборник Black Hole Heart в этом году дошел до финала премии World Fantasy Award — в одной номинации с Салманом Рушди. В российском фандоме ее знают больше десяти лет, а для более широкого круга читателей ее открытием стал сборник «Все мои птицы» — книга 2025 года по версии «Мира фантастики». 10 ноября стартовал оригинальный книжный сериал Яндекс Книг «Юрга» — космическая сага о маленькой луне, которую поглощает корпорация. Вместе с выходом последних эпизодов сериала в «Редакции Елены Шубиной» выйдет печатный вариант «Юрги» с иллюстрациями автора. О себе писательница рассказывает редко и неохотно. Тем ценнее, что нам удалось поговорить с ней о птицах и сказках, о мирах, из которых нельзя выбраться, о твари, забирающейся в голову, и о том, почему за каждым писателем должен быть кот.

Не люблю рассказывать о себе

Вы почти не даёте интервью и не любите рассказывать о себе. Почему?

Мне всегда казалось, что не важно, где я родилась и какое у меня образование. Вот мои тексты, пожалуйста, читайте их, это важно. Или мое мнение о чем-то, — об этом можно поговорить, это тоже бывает важно. А какой у меня бэкграунд — совсем не важно.

И всё-таки: в англоязычной биографии сказано, что вы родились в двух местах сразу, одно из них — за Полярным кругом. Можно это уточнить?

Я могла бы родиться на Чукотке. Мама с отцом и моим годовалым старшим братом жили в поселке Мыс Шмидта, и по плану я должна была родиться там. Была договоренность с военным госпиталем, а мамина подруга, которая работала в местном загсе, очень радовалась: наконец-то кто-то родит на Чукотке. А то все беременеют там, а рожать уезжают домой. Но за месяц до родов все изменилось, и мама полетела на «большую землю». Представляете: восьмой месяц беременности, на руках годовалый младенец, и ты летишь из Мыса Шмидта в Анадырь, потом в Магадан, потом дальше.

А вы там были?

Нет, на Чукотку я так и не съездила — ну, вживе, а не в животе мамы. Но я все надеюсь туда добраться. С детства факт как бы рождения на Чукотке был для меня сюжетообразующим. У меня была любимая игрушка, плюшевый белый медведь. И любимая книга «Огненный шар» — сборник сказок и легенд эскимосов и других арктических народностей, составленный Яцеком Маховским. Белые медведи, Умка, вот это все я считала своим родным и поэтому очень любила.

Мне очень интересно ваше желание спрятаться. Псевдоним — это скорее литературная игра или вам правда не хочется выходить вперёд?

Это начиналось как игра, даже скорее не литературная, а окололитературная. Есть замечательный роман «Кетополис». Это набор историй, роман-мозаика, написанный несколькими авторами. Издавался он под псевдонимом Грэй Ф. Грин. И по легенде Грэй Ф. Грин — тоже псевдоним исландского писателя Халлдора Олафура Лахнесса, такой псевдоним псевдонима. А на самом деле под этими двумя именами скрывается дюжина авторов, среди которых, например, Дмитрий Колодан, Шимун Врочек, Карина Шаинян. Я нарисовала для «Кетополиса» обложку и подумала: если все там так прячутся, то и мне грешно не спрятаться, надо поддержать игру.

Пятна света

В «Юрге» много сказок. А вы их читаете?

Я обожаю сказки. Не только эскимосские: в детстве читала болгарские, эстонские, молдавские, кажется, азербайджанские. Как-то коллега мамы привезла из Таллина эстонские сказки, и там была одна очень страшная. Сейчас я признаюсь в вандализме: сказка была настолько страшная, что самую страшную страницу я вырвала. Чем она была страшна, я уже не помню, а сам факт запомнила.

Для героев «Юрги» сказка — ценность, целый мир. Это спасение или ловушка?

Я бы сказала, что, скорее, ключик. Мне не приходило в голову трактовать их как спасение или ловушку. Сказки в больших текстах — хороший способ показать что-то, что не можешь отобразить в сюжете другим способом. Или можешь, но сказка интереснее.

К. А. Терина «Юрга»

В ваших книгах очень много различных существ. Это тоже из сказок?

«Юрга» примерно на две трети состоит из существ. И да, в рассказах тоже часто есть коты, собаки, паучки. Почему они там — большой вопрос, не уверена, что с ходу смогу его распаковать.

Ещё птицы — во «Всех моих птицах». Откуда они там?

Сборник назван по одноименному рассказу, а рассказ появился из очень странного начала. Рассказы, в отличие от больших текстов, часто возникают из чего-нибудь непонятного, из какого-нибудь пятна света. Здесь, кажется, был кусочек сна. Утром я записала начало: героиня приходит на прием к врачу, а он отправляет ее к орнитологу. Она думает, что это оговорка, а оказывается — нет, ей правда надо к орнитологу. Дальше смотришь на это начало и думаешь, что же это за история. Где-то надо тянуть за ниточки, где-то все выпрыгивает само. Так появились птицы.

Из чего ещё бывают эти «пятна света», которые становятся рассказами?

Из чего угодно. Но тут надо сказать, что я художник. Особенно цветные иллюстрации я часто рисую парейдолически. Набрасываю, ищу что-нибудь в линиях и пятнах, выбрасываю, набрасываю снова — пока не увижу какой-то образ, который меня зацепит. Не то, что там уже есть, а то, что оттуда может появиться. Будь я скульптором, я бы так и работала с мрамором: тык-тык-тык, отошла в сторону, тык-тык-тык, отошла. Рассказы я пишу так же. Разница в том, что момент отстранения и поиска образа случается, когда ты самим рассказом не занимаешься. Не пишешь и, может, даже не думаешь о нем. Например, на прогулке. Когда уже есть какая-то идея, первые строки заброшены в подсознание, как в котел. Иногда я к ним возвращаюсь, иногда забываю, иногда они крутятся сами, и что-то складывается.

К.А. Терина «Все мои птицы»

То есть всё строится на случайных всполохах?

На всполохах можно написать зарисовку или небольшой рассказ. Рассказ-ощущение тоже имеет право на существование. Но чем длиннее текст, тем больше мне — и как читателю, и как автору — хочется, чтобы в нем была история. Наверное, тут работает и сценарный опыт. А когда хочется истории, ты волей-неволей садишься планировать. В моем случае — идешь гулять и думаешь, что же там может произойти. О чем эта история. Появляются другие пятна, и их надо как-то соединять сюжетом.

Не умещаюсь в рассказы

Как возникла идея уйти в большой текст? Как из всполохов слепить целый город?

В какой-то момент я обнаружила, что не умещаюсь в рассказы. Хороший пример — конкурс «Рваная грелка», на который я написала немало рассказов.

Сколько раз вы ее выиграли? Двенадцать?

Семь. Надеюсь, лет через двадцать будут говорить, что сорок пять. У «Грелки» два ограничения: не больше 50 тысяч знаков и три дня от старта до последнего свистка. И ещё надо соблюсти все условия, которые предложил автор темы. Ты пишешь и все время помнишь, что надо уместиться в эти границы, а мысль тебя не слушается. Появляется огромный мир, истории и бэкграунд для второстепенных персонажей. Ты придумал фауну и начинаешь придумывать ей обоснование: а почему она такая? И все это коленкой запихиваешь в текст за два часа до дедлайна, понимая, что не помещается.

Так у меня накопилось немало текстов, которые могли бы стать романами. Над некоторыми я даже работала дальше и надеюсь еще к ним вернуться. В одном таком тексте около миллиона знаков, но это все еще не роман. Так что про «Юргу» можно смело сказать: это первый законченный большой текст, но заходы на эту территорию были и раньше. А главное отличие от рассказов — это очень долгий процесс. Я думала, что это займет несколько месяцев. В итоге писала полтора года и еще полгода редактировала.

Как вы работали с редакторами?

Великолепно. У меня было два редактора: ведущий редактор Елена Васильева от «Яндекс Книг» и литературный редактор Ася Шевченко. В какой-то момент все забыли про роли: есть текст, с ним надо что-то делать. Мы просто поселились в этом тексте, читали и перечитывали его. Я иногда уже начинала его ненавидеть, надеюсь, что девчонки не настолько.

Отдавала я его частями, потому что писала не в стол — его ждали. Написала часть, отдала, редакторы читают и комментируют, а я туда не заглядываю и иду дальше. Мы думали, что комментарии могут меня демотивировать. А оказалось, что там все очень нежно.

Иллюстрации: К.А. Терина 

Иллюстрации вы делали сами?

Да. Я нарисовала обложку и внутренние иллюстрации, а сейчас заканчиваю дополнительные штуки: портреты главных героев, карту. В печатную книгу они не войдут, но, наверное, мы напечатаем их открытками, и они обязательно появятся где-нибудь в сети.

Я надеялась, что допишу роман и у меня освободится много времени. Но пока этого не случилось: сначала редактура, потом подготовка к печати, потом картинки. Я до сих пор занята «Юргой».

Увидеть рамки

У вас постоянно есть место, из которого нельзя уйти. С Юрги не получается улететь, с острова в сериале «Лапси», над которым вы работали, нельзя уехать. А у вас есть такое чувство, что что-то не отпускает?

В «Лапси» этот мотив  предложила не я, но он действительно нередко встречается и в моих текстах. Я думала над этим и объяснила себе это так. Мы постоянно оказываемся в окружении границ, барьеров, рамок. Мы устанавливаем их сами или неосознанно принимаем от окружения, при этом чаще не замечаем. Мир, который тебе нарисовали родители, школа — истины, усвоенные некритично и полуосознанно. Самое сложное — заметить такие границы. Это огромное усилие.

И вот когда ты их увидел, у тебя два варианта. Можно попытаться  выбраться. А можно, как в «Матрице», попросить таблетку, чтобы вернуться в привычный мир и забыть об увиденном. Выбраться очень сложно, проще остаться. У меня такое было один раз: пришлось очень внимательно на себя посмотреть и понять, кто я, что я за человек. В моменте это страшно. Но если удалось пережить, этот опыт освобождает.

Для меня это не только сюжетный мотив. Мне нередко снятся сны, что я оказалась где-то, откуда не могу выбраться. И вот после того, как я все это отрефлексировала, таких снов стало меньше и они перестали быть кошмарами. Поэтому я допускаю, что нащупала какую-то правду.

«Лапси», 2018 

В каком тексте это видно лучше всего?

Рассказ «Медуза» — квинтэссенция такой истории. Я недавно о нем думала, потому что он только что вышел в Китае в антологии, которую составил Франческо Версо (итальянский писатель и издатель, который много лет собирает антологии мировой фантастики и издает китайских фантастов в Италии. — Прим. The Blueprint), и на следующей неделе мы будем говорить о ней на книжной ярмарке в Шеньчжене. В «Медузе» описан некий социум, и читатель довольно быстро понимает, что это виртуальная реальность. А героиня не понимает. У нее есть искусственные законы, которые надо выполнять, чтобы жить и выживать. Извне приходит шанс выбраться, но в этот раз у нее не получается. И все же мы не бросаем ее без надежды. Мы верим, что получится в следующий раз.

В «Юрге» есть и другая несвобода: внутри героя живет тварь и не дает ему свободы. Как для вас устроена эта идея?

Это сквозная тема именно для «Юрги», так уж получилось. Меня это не то чтобы беспокоит, а ужасно интересует. В том числе с точки зрения нашей реальности: существует ли на самом деле состояние, когда внутри человека обитают несколько личностей, или это придуманный и растиражированный поп-культурой сюжет?

Сознание — это последний рубеж твоей свободы. Даже если ты живешь в очень несвободной семье, сообществе, где угодно, у тебя всегда остается внутренний мир и внутренний голос. Если ты смог удержать этот рубеж, не отдался чужим правилам и чужим рамкам, внутри ты свободен. Но когда кто-то забирается в твою голову, ты лишаешься и этой последней свободы. В «Юрге» есть такой сюжет. Но есть и обратная ситуация: Нештой и Анима, два разума в одной голове, счастливы и довольны друг другом.

Я недавно закончила слушать «Исповедь бывшей послушницы» Марии Кикоть. Книга описывает нечто похожее. В послушницы нередко попадают очень уязвимые женщины: в большом мире им тяжело, они ищут утешения. Может так получиться, что вместо утешения они получат нечто иное. Окажутся в окружении, где их буквально взламывают. Это очень похоже на чужака, пробравшегося к тебе в голову.

Отдельный человек

В рецензии Strange Horizons на Black Hole Heart написано, что одна из ваших главных тем — отношения человека и группы. Это все еще так? Кому вы больше сочувствуете?

Мне кажется, эта тема не моя личная, а какая-то общечеловеческая. Каждый из нас — индивидуальность, вокруг много других людей, нередко — чужаков. И мы так или иначе вовлечены в отношения с ними и часто оказываемся в одной из двух ситуаций. Или ты внутри группы, с которой хочешь ассоциироваться и быть «мы» против кого-то или чего-то неприятного. Или ты тот самый другой и в конфликте с группой. Это настолько часто повторяется в жизни, что сложно об этом не писать постоянно.

Мне кажется, в вас есть запал одиночки. Вы не боитесь быть сама по себе.

Не боюсь. Было время, когда я этого очень боялась. Но я через эту черноту прошла, в том числе благодаря друзьям.

К.А. Терина Black Hole Heart

У вас англоязычная карьера, финал World Fantasy, а в России многие вас до сих пор не знают. Не обидно?

На Западе меня знают еще меньше. Может, из России кажется, что там что-то сложилось, но на самом деле я абсолютно рядовой автор.

Англоязычные рецензенты и ваш переводчик сравнивают вас с Ле Гуин и Борхесом. Мне кажется, встреча с тенью и выход за пределы себя — это очень ле-гуиновская тема. Как вы к ней относитесь?

Я ее очень люблю. Любимейший писатель и человек.

А какие еще у вас ориентиры в литературе?

Можно сформулировать иначе: есть ли у вас моральный компас, Катерина? И у меня есть заготовленный ответ. В послесловии к «Юрге» упомянут мой моральный компас. Так что можем заспойлерить: кто захочет, пролистнет в конец и найдет.

А читатели? Вы с ними разговариваете? Какие они?

Я разговариваю с читателями на встречах. Но я не верю в собирательный образ читателя. Они все очень разные, как и все люди на свете, никакой сорок седьмой хромосомы у них нет. Можно, наверное, наговорить своим читателям комплиментов, но это будет некрасиво по отношению к тем, кто моими читателями еще или уже не стал. А они тоже замечательные люди, я в этом уверена.

Какой-то разговор с читателем вам запомнился?

Еще совсем недавно мне было очень непросто общаться не в кругу друзей и выступать на публике. Я преодолела этот страх благодаря необходимости постоянных рабочих созвонов с большими группами людей и благодаря поездкам на конвенты. Конвенты эти, как правило, британские (мой любимый — ежегодный Eastercon), там я обязательно участвую в дискуссиях, а это — сцена, вопросы и большой зал слушателей. Так, буквально прыжками на глубину, я лечу свою боязнь публичных выступлений.

Но каждое выступление — это все еще огромное напряжение всех моих ресурсов. А встреча с читателем обычно случается именно там: кто-то подходит после выступления, а ты в измененном состоянии и расфокусе. Знаете, есть фотографии, снятые рыбьим глазом: в центре кадра что-то видно, а дальше расплывается и улетает. Вот так же я ощущаю публичные дискуссии и выступления и все, что вокруг них. Наверное, мне надо дорасти до момента, когда читатели будут подходить и говорить: «Катерина, давайте я угощу вас стаутом». Вот такое я хорошо запомню — и в следующий раз на этот вопрос отвечу.

Продать рассказ

Как вы познакомились со своим американским переводчиком Алексом Шварцманом?

В 2016 году мой рассказ «Черная дыра вместо сердца» неожиданно для всех получил «Золотой Роскон». Алекс тогда отслеживал русскоязычные премии, искал, кого бы перевести на английский. Он прочел рассказ, ему понравилось, осталось найти автора. И тут выяснилось, что его друг, Толя Белиловский, тоже переводчик, меня знает. К тому моменту Толя перевел на английский мой рассказ «Мадам Шатте выходит замуж», и тот вышел в PodCastle. Толя написал мне, представил Алекса, который предложил мне перевести «Черную дыру вместо сердца». Я, разумеется, не отказалась. Рассказ вышел в Apex Magazine, и как-то все завертелось. Этот рассказ дал и название моему англоязычному сборнику — Black Hole Heart and Other Stories.

Потом я сама нескольким людям так же представляла Алекса. Я очень хорошо знаю это чувство, когда тебе говорят: вот американский переводчик прочел твой рассказ и хочет его перевести. Это невероятно приятно. И приятно даже просто стоять в стороне и смотреть, как такое случается с другим человеком.

Как он выбирает, что переводить?

Алексу нравятся далеко не все мои рассказы. Те, что нравятся, он переводит и отправляет в какое-нибудь классное издание. А выбирает он рассказы в том числе с точки зрения своих представлений о том, что продастся. Американские или британские писатели с гордостью говорят «я продал текст». В ответ на такое я видела в русскоязычной блогосфере комментарии в духе «как-то это не духовно». Но я этот западный подход очень понимаю. Если текст купили, значит, он настолько хорош и близок кому-то, что этот кто-то готов заплатить, вложиться и опубликовать. Ничего бездуховного тут нет: это материальное подтверждение того, что твое духовное кому-то близко.

Меня временами поражает, как стремительно Алекс переводит. Он говорит: «Ты же все уже сделала, мне просто перевести». Но у него родной русский и очень хороший английский. Я сама немного переводила с английского на русский, и для меня это непросто.

И что же продается?

К счастью, у меня этот паттерн не собрался. Совершенно не хочется придумывать истории под чужие паттерны. Я просто пишу то, что мне нравится, иногда показываю Алексу дописанное — и, может быть, что-то из этого будет переведено. Сейчас Алекс читает «Юргу».

За каждым писателем должен быть кот

Мне кажется, ваша история в целом про то, что тьме вокруг и твари внутри можно противостоять и находить для этого силу в себе.

Я тут добавлю: есть необходимое условие — котик. Без котика я даже не рассматриваю вариант одиночества. За каждым писателем должен быть кот.

Это кот Чехов? Я читала про него!

Да, это Чехов, ему три года.

Кот Чехов 

У многих писателей были коты. Варлам Шаламов был невероятным кошатником, Рэймонд Чандлер повсюду ходил со своим черным котом. Так что у вас хорошая линия предшественников.

У меня тоже есть любимый черный кот, он живет в Британии. А мой Чехов — рыжий абиссинец.

Когда у меня появился Чехов, я пришла в ужас от того, как долго жила без кота. Зачем я это делала, не понимаю. Нельзя без кота. У человека должен быть кот. В крайнем случае — собака.

Есть мнение, что коты не привязываются, что они равнодушны. Это не так. У котов есть характер и эмоции. Чехов может обижаться на меня — и при этом он очень великодушный. Он дожидается, когда я проснусь, и только после этого приходит напомнить, что он есть и его надо покормить. Он невероятно инструментальный: открывает и закрывает двери без проблем. А вчера я обнаружила, что по ночам он, кажется, вытаскивает из моих ушей беруши зубами.