Искусство, грубо говоря, орет

ФОТО:
LEGION-MEDIA, АРХИВы ПРЕСС-СЛУЖБ

В «Редакции Елены Шубиной» готовится к выходу сборник Шамиля Идиатуллина «Автор ничего не хотел сказать» — его первая нехудожественная книга. В нее вошли тексты о Киплинге и Егоре Летове, братьях Стругацких, Кире Булычеве и современной фантастике. В интервью Лизе Биргер дважды лауреат премии «Большая книга», автор «Города Брежнева» и «Бывшей Ленина» рассуждает о том, как он читает и как пишет, советует изучать 1980-е и ставить себя на чужое место.

Шамиль Идиатуллин

Шамиль Идиатуллин — автор двенадцати романов в самых разных жанрах: хоррор на татарском фольклоре («Убыр», 2012), триллеры («До февраля», 2023), фантастика («Возвращение “Пионера”», 2021). Он дважды занимал третье место «Большой книги» — за «Город Брежнев» и «Бывшую Ленина» — и считается одним из главных авторов про советские восьмидесятые. От книги к книге Шамиль создает подробный портрет десятилетия: действие «Города Брежнева» — 1983 год, герои «Возвращения “Пионера”» стартуют в космос из 1985-го, «Смех лисы» — 1987-й, рассказ «Стране нужна бумага» — 1981-й. В интервью он не раз называл начало восьмидесятых самым «старательно забытым» эпизодом нашей общей истории.

Новая книга, хотя она и составлена из текстов о книгах, тоже так или иначе оказывается о восьмидесятых — точнее, о той особенной культуре запойного чтения, которая повлияла и на то, как мы читаем сегодня. Габдулла Тукай (главный татарский поэт), Киплинг и Егор Летов; Кир Булычев и современная фантастика; советская подростковая литература и советский роман о контрразведчиках; в центре — шесть текстов о Стругацких. Закрывает книгу «Примечание автора»: одиннадцать эссе о собственной работе — как придумывается роман, зачем прозе тема труда, откуда берутся имена героев. Есть там и текст о «Бывшей Ленина» (2019), в котором Идиатуллин с некоторым недоумением обнаруживает, что роман, написанный про любовь, читатели разобрали на цитаты про «выборы, массовые акции, пригородные свалки, отравленную воду и провокаторов, внедряемых в компании молодежи».

«Автор мертв и ничего не хотел сказать, пешы ищщо, вопрос закрыт» — набор отговорок, которыми удобно закрыть разговор об авторе. Но сам Идиатуллин говорит, что «чем читатель старше и квалифицированнее, тем интереснее ему сорта сора, из которого выросли те розы». И тогда эти тексты складываются «в пусть не слишком цельную и не особо заметную, но довольно последовательную и вполне захватывающую историю — не только жанров, но в целом литературы, века минувшего и наступившего, общества, страны».

Берите пример с братьев Стругацких

Объективно — это лучшие авторы советской фантастики. Если не ошибаюсь, из всего, что вышло в Советском Союзе с 1917 по 1991 год, больше никого сегодня столько не переводят и не переиздают: одну и ту же книжку могут перевести на английский или арабский пять, шесть, семь раз. Булгаков просто мало написал. То есть они действительно самые крутые.

В моем детстве Стругацких не было. Я 1971 года, а их с 1974-го по 1985-й толком не издавали. В Советском Союзе цены писались на всех товарах официальные, одинаковые для всех. На книжках сзади стоит рубль двадцать, потому что книга может стоить только рубль двадцать. Потом ее перепродают за пять, семь, десять, двадцать рублей. Стругацких перепродавали, причем не только официальные книжки, но и перепечатанные на машинке через четыре копирки, скверно сделанные, переплетенные. И не только запрещенные, вышедшие за границей «Гадкие лебеди» или «Улитка на склоне», но и вполне себе выходившие огромными тиражами в Москве тоже становились дефицитом. За это могли и посадить, потому что спекуляция была уголовным преступлением.

Братья Стругацкие, 1965

〞                  Стругацкие создали целый класс литературы и целый класс читателей, выковали его, подтянули до своего уровня. 

До меня эти книги не доходили, поэтому я мечтал их найти. В «Городе Брежневе» есть эпизод, где главный герой, который в этой части списан как раз с меня, в пионерлагере просит вожатого — не очень умного, но притворяющегося начитанным, — рассказать про «Трудно быть богом». Ну, тот толково, деловито пересказывает ему вместо этого «Альтиста Данилова». Это эпизод из моей биографии. Потом, когда я «Трудно быть богом» наконец нашел, я некоторое время не мог понять, а где, собственно, эти часы, где альты, где музыка.

«Альтист Данилов» — роман Владимира Орлова про музыканта-демона, вышел в 1980-м и мгновенно стал таким же дефицитом.

Но когда я наконец до Стругацких добрался, случился эффект непревзойденных ожиданий. Книжка была не самая видная, знаменитый перевертыш: с одной стороны «Стажеры», раннее фантастическое и еще коммунистическое, с другой — «Второе нашествие марсиан», очень ехидная притчеобразная штука. «Второе нашествие» я не распробовал, был еще молод, сейчас перечитываю с наслаждением. А «Стажеры» были попаданием в сердце и любовью навсегда.

Стругацкие создали целый класс литературы и целый класс читателей, выковали его, подтянули до своего уровня. И лет двадцать-тридцать они были для советского читателя тем, чем для американского была целая толпа людей и явлений: от комиксов и страшных историй до хардовой фантастики, фэнтези, мистических приключений, сериалов про сумеречную зону. Все это разнообразие они закрывали вдвоем.

Я тогда, конечно, этого не понимал. Мне хватало того, что это очень здорово и очень легко написано. Рок-н-ролльщики говорят: у нас музыка — три аккорда. Но это правильные три аккорда. Стругацкие были больше, чем три аккорда, и они были совершенно правильными.

Вдумчиво читайте — а затем перечитывайте

В десять-одиннадцать-двенадцать лет мне можно было предложить любое удовольствие — игрушки, картинки, поход в Диснейленд, о котором я ничего не знал, — или любую фантастику. Я бы, конечно, выбрал книгу, а не поход в кино. Кино — это быстро, раз — и все. А книжка всегда с тобой, сможешь перечитывать.

В зрелом возрасте у меня мыслительный скрипт завязан в первую очередь на книге, и я все соизмеряю книгами. И это реальное удовольствие — интеллектуальное, чувственное, почти физиологическое. От хорошей книги начинаешь бегать по дому за несчастными родственниками с попытками им что-нибудь зачитать вслух, процитировать, а они от тебя убегают и отбиваются, потому что давно с тобой живут.

Есть такой тип читателя: братья Стругацкие называли его квалифицированным, я называю упорным. Для Стругацких первым критерием была способность не только вдумчиво читать, но и перечитывать — и, перечитывая, снимать дополнительные слои удовольствия, понимать глубже, шире, с новыми чувствами. Не что хотел сказать автор — потому что автор ничего не хотел сказать, — а что получилось. Вот это, наверное, и отличает упоротого читателя от нормального человека.

«Автор ничего не хотел сказать», 2026

Упаковывайте в истории все, что видите

〞                  И выяснилось, что эти желёзки, которые раскачаны и привыкли каждый день исторгать сотни строк, никуда не делись. Мозг привык все, что видишь, упаковывать, сразу придумывать начало, концовку, заголовок.

Так получилось, что я практически с детства журналист. Первая заметка в газете вышла, когда мне было двенадцать. Даже в двух газетах, обеих городских, которые, не сговариваясь, перепечатали куски из моей заметки, написанной летом за два компота для стенгазеты в пионерлагере. Вожатым нечем было заполнять стенгазету, мы только что съездили на экскурсию по местам воинской и партизанской славы, там я купил и по пути обратно прочитал книжку «В катакомбах Аджимушкая», вожатые знали, что я не дурак потрындеть и помню массу анекдотов — вот все и сошлось. С шестнадцати — уже профессиональный журналист, в отделе писем редакции газеты «Рабочий КамАЗа». С тех пор я от газетного станка отпадал только на втором курсе журфака Казанского университета, когда перевелся с заочки на дневное и решил отдохнуть. Мне хватило на полгода.

А попутно мне начали делать карьеру. Я сам этого совершенно не хотел: сначала стажер, потом корреспондент, обозреватель, замзавотделом, завотделом — это нормально, продолжаешь писать. Потом хоп — зам главного редактора, потом хоп — главный редактор. И писать тебе уже нельзя, потому что плохо, когда главред пишет сам: он, получается, ест хлеб своих корреспондентов. У него корреспонденты должны писать, а не его руки. Я это с большим трудом понял и писать перестал, заткнул себе фонтан.

И выяснилось, что эти желёзки, которые раскачаны и привыкли каждый день исторгать сотни строк, никуда не делись. Мозг привык все, что видишь, упаковывать, сразу придумывать начало, концовку, заголовок. Все, что я видел, у меня было нашинковано на отдельные истории, которые занимали такую или такую часть полосы: вот это я могу предложить «Коммерсанту» в Москве, а это я в своей газете оставлю, в казанской. Когда я видел что-нибудь форматное, связанное с деловой жизнью, я все это на несчастных корреспондентов сбрасывал, они писали. А когда видел что-то такое, что не попадало под формат делового СМИ, оно все равно меня душило. И душило все сильнее.

И в итоге придумалась какая-то история, которая начиналась с того, как маленький сын будит героя среди ночи, потому что они пропустили внеурочный салют — только это не салют, это их город бомбят. Так сложился сюжет первой моей книги, и я с ней две или три недели носился и пытался не писать. Как раз тогда я торжественным порядком закрыл в газете последний свой свисток, в который у меня пар выходил, — колонка такая была, еженедельная с логичным названием «Семь дней», в которой иногда иронически, но чаще глумливо анализировались основные итоги истекшего периода. Все, больше я ничего не пишу. Через три недели я ночью лежал и ворочался потихоньку, чтобы никого не разбудить. Встал, пошел к компьютеру и начал набивать пролог своего первого романа.

Этим романом стала «Rucciя» — технотриллер о том, как трения федерального центра с Татарстаном перерастают в войну, в которую вмешивается Вашингтон. Три года рукопись не двигалась: по словам Идиатуллина, «отсутствие дедлайна расслабляет профессионального журналиста до полного разложения». А затем он дописал ее за месяц, увидев объявление о литературном конкурсе. В 2005-м книга вышла в издательстве «Крылов» под названием «Татарский удар», в 2025-м переиздана как «Мировая».

Пишите, чтобы узнать, чем все закончится

Я так или иначе должен что-то писать, и если меня работодатель не заставляет этим заниматься, то заставляет, как Горький говорил, честная привычка здорового тела. Но это не значит, что писать мне нравится. Во-первых, это отвлекает меня от более приятных занятий: я лучше бы книжки сам почитал чужие, с семьей пообщался. А приходится сидеть примерно год, иногда дольше. Во-вторых, в процессе это достаточно тяжело. Как какой-нибудь шелковичный червь, который из своего пуза вместо кишок тащит шелковую нить. Не то чтобы ему это сильно нравилось — а что поделаешь.

Красивейшее сравнение я придумал в свое время: ракушка-жемчужница. Она же не сильно рада жемчужину порождать. Просто ей песчинка попадает между створок, а она мягенькая, беззащитная, и эта песчинка ее страшно уязвляет, мучает, протыкает насквозь. Спасаясь, она начинает накидывать на эту песчинку слои перламутра. Один, второй, третий, пятый, седьмой — чтобы не так больно было. Ну вот потом хоп — уже и ракушки нет, а вместо нее жемчужина.

〞                  Когда я придумываю, я прекрасно знаю, чем все кончится, — и точно так же знаю, что, если начну писать, все в итоге будет совершенно иначе.

Казалось бы, не пиши. Но не писать не получается.

Главная радость — помимо банального освобождения, когда все, свободен, можно больше не корячиться, — это довести историю до конца. Я пишу для того, чтобы узнать, чем все кончилось. Когда я придумываю, я прекрасно знаю, чем все кончится, — и точно так же знаю, что, если начну писать, все в итоге будет совершенно иначе. История не существует, пока я не начал ее рассказывать. А начал — и она потихоньку наливается кровью, облепляется мясом, у героев укрепляются костяки, они начинают вести себя по-своему, Татьяны выкидывают понятные штуки с автором, выходят замуж, возникают внезапные паровозы, кто-то гибнет, хотя его не просили, заразу, этого делать, а кто-то второ-третьестепенный оказывается самым главным и перетягивает на себя все одеяло.

А потом я дописал — и понимаю, что получилась абсолютнейшая хрень. Ну окей, бывает. Перечитываю — вроде ничего. На третьем перечитывании ты историю еще чистишь потихоньку, чтобы никто не заметил. Никто же не знает, что она совсем плохая была. И она начинает играть, и ты уже знаешь ее до конца, и она, оказывается, нормальная вышла. Не то чтобы любимая, но хорошая история, и она тебя порадовала. Вот это счастье.

В 2010-м вышел второй роман писателя, «СССР™» — социальная утопия о городе, который строят посреди сибирской тайги, чтобы собирать там отечественные супергаджеты и электромобили; сам автор называет ее «грустной утопией про Илона Маска в Сибири — за десять лет до явления миру реального Илона Маска». А в 2012-м — «Убыр»: подросток Наиль понимает, что в родителей вселилась древняя татарская нечисть, и остается с младшей сестрой один против нее, без всяких инструкций. Книга, которая вышла под псевдонимом Наиль Измайлов, стала первым лауреатом новоучрежденной премии за лучшую фантастику «Новые горизонты» и получила Крапивинскую премию. Через год вышло продолжение, «Убыр. Никто не умрет», — и с тех пор за Идиатуллиным закрепилась репутация подросткового писателя — хотя сам он себя детским автором не считает.

«СССР™», 2018

Не боритесь с собственной репутацией

Я пытался покончить с репутацией фантаста и детского писателя, которым не являлся, но меня так все время называли. Потом понял, что с репутацией покончить невозможно, — поэтому, если не можешь побороть, возглавь. Возглавить тоже невозможно, но я хотя бы сделаю вид: напишу подростковую фантастическую повесть. Написал «Это просто игра». Никому она особо не понравилась, мне она страшно понравилась, до сих пор нравится.

Реально, на самом деле — сейчас, товарищ Сталин, произошла страшная ошибка: все считают, что «Убыр» — это подростковая повесть. А это не детский текст, это очень родительский текст, он для родаков. Дети читают, ничего не понимают, им не нравится, они считают, что их пугают, а им не страшно. Претензии очень разные, одна смешнее другой. Одна девочка написала в отзыве: ну да, мы так говорим, зачем это в книгу тащить? Было два-три случая, когда девочки четырнадцати-пятнадцати лет страшно хейтили «Убыра», им очень это не нравилось. А потом они его перечитывали — в двадцать два, двадцать три года — и говорили: какая офигенная книга. Вот сейчас состаритесь, думал я, и станете моими поклонниками.

«Убыр», дилогия, 2025

〞                  Мои дети не относятся к поклонникам моего творчества и особо не спешили читать никаких моих книг. 

Я в этом случае привожу пример товарища Твена, потому что он написал формально дилогию. «Том Сойер» писался скорее для взрослых: там взрослый слог, взрослый стиль, много шуток, которые человек младше двадцати пяти вообще не поймет. Но это детская книга. Она так и так получилась детской, несмотря на то что повествователь — взрослый человек, который взрослым словом все излагает. А «Гекльберри Финн», где центральный персонаж — подросток-гопник, маленький бродяга, где все упрощено, нарочитая лексика и все идет через оптику персонажа, — это большой американский взрослый роман. Абсолютно взрослая книга. Такое бывает. В американской литературе особенно часто.

И Кинг там же, и Брэдбери, и «Убить пересмешника» Харпер Ли — это ни в коем случае не детские книги, хотя герои все дети.

Поэтому я себя детским автором уже... Я приложил все усилия, чтобы им себя не чувствовать хотя бы в этой части, но все равно так вот — сварщик немножко ненастоящий.

С «Убыром» вообще анекдотическая история. Мои дети не относятся к поклонникам моего творчества и особо не спешили читать никаких моих книг. Ситуация сломалась ровно на «Убыре», потому что к сыну стали подходить одноклассники и спрашивать: слушай, я правильно понимаю, что вот этот парнишка — это я? Потому что действительно у одноклассников что-то было подсмотрено. И сын делал вид, что понимает, а на втором или третьем подходе сломался и побежал читать.

Мой опыт показывает, что, даже если ты срисовываешь знакомого в ноль, абсолютно один к одному, и боишься, естественно, что он это поймет и начнет талантливо бить тебе морду, — он не понимает никогда. Прям совсем никогда. Какое-то время я списывал это на свою неумелость, что плохо срисовываю, непохоже. Потом коллеги-писатели сказали, что у них тоже так. А еще я прочитал у кого-то из великих, что прообразы себя в персонажах не узнают. Хотя как минимум в первой книге прообразы себя узнали — я там вывел наших семейных друзей, и они радостно: а это я, а это я.

В 2017-м вышел «Город Брежнев» — семисотстраничный роман об одном годе, 1983-м, в городе Набережные Челны, которые переименовали в Брежнев после смерти генсека. Герою четырнадцать, вокруг пионерлагерь, дворовые войны, первая любовь и взрослые с их производственными бедами. Роман занял третье место «Большой книги».

«Это просто игра», 2022

Изучайте 1980-е – все растет оттуда

Я считаю, что любой человек может написать одну хорошую книгу — про себя, про свое детство. И «Город Брежнев» должен был стать моей первой книгой. Но обстоятельства сложились так, что он стал шестой.

Исходно это была просто необходимость закрыть гештальт. Я лет в двенадцать придумал, что напишу повесть про пионерлагерь, которая будет называться «Королевская ночь». Даже не помню, стал я в итоге это писать или нет, — у меня довольно много ювеналий, к счастью, сгинуло без возврата. Но идея была, и первая часть «Города Брежнева» так и называется — «Королевская ночь». С тридцатилетним опозданием галочку поставил.

Во многом «Город Брежнев» писался, чтобы рассказать про время, которое казалось мне довольно интересным и очень важным. Определяюще важным для текущей эпохи. Почему у нас жизнь вот так устроена? Потому что ее люди устроили. А что это за люди? Это люди, которые в восьмидесятые годы были детьми, молодыми людьми, людьми в цвете сил. Они именно в это время ковались, придумывали себе правила, законы, понятия — и потом живут и заставляют других жить по ним. И наша страна очень напоминает Советский Союз восьмидесятых. Даже если вглядеться в поведение людей, которые Советский Союз не застали, они все равно по этим рельсам продолжают катиться.

«Город Брежнев», 2018

〞                  Все понимают, ради чего живут: не ради строительства химер, не ради встречных планов, а ради жизни, ради детей, ради базовых человеческих потребностей. 

Мне хотелось эти рельсы нащупать, показать. Они твердые, они не теплые и не холодные, они куда-то упираются или, наоборот, куда-то ведут. Это не запасный путь. И бронепоезд там стоит довольно особенный. Давайте мы в этом разберемся. Поэтому я написал этот роман.

А потом как-то получилось, что даже вне моей воли стали рождаться вещи с шагом в два года. Елена Шубина спросила, хочу ли я поучаствовать в сборнике про советское время, — я написал рассказ «Стране нужна бумага», действие происходит в 1981-м. Восемьдесят третий — «Город Брежнев». Восемьдесят пятый — «Возвращение “Пионера”»: из 1985 года герои стартуют в космос, а потом оказываются в 2021-м. Восемьдесят седьмой — «Смех лисы». И вот сейчас роман, который я пишу: действие происходит в наше время, но отсыл там к 1989-му.

Сначала это было простым совпадением. Восемьдесят третий для «Города Брежнева» был определяюще важен, потому что это слом эпох. А 1981-й возник почти случайно — там побочная линия, связанная с изъятием книжек из школьных библиотек. Книжки Василия Аксенова. Почему? Потому что он уехал. Когда уехал? Значит, у нас это 1981 год. Потом я посмотрел: о, два года — и само срастается. А 1985-й — ну само собой, тут еще один слом эпохи. Важное время, которое сейчас из подтертой исторической памяти воспринимается как начало перестройки, но это неправда. Перестройки еще не было. Но Горбачев уже был. И комета Галлея подлетала.

Так вышло, что год моего рождения и несколько лет вокруг были не очень урожайными, в том числе на писателей. Людей, которые про восьмидесятые пишут, не очень много. Я «Город Брежнев» долго не начинал писать, потому что надеялся, что кто-нибудь про это очень важное время напишет до меня. Но никто не стал.

Но растет все оттуда. Не столько из девяностых пресловутых лихих, не столько из тучных нулевых и тем более не из семидесятых, которые — последнее счастливое десятилетие обозримой нашей истории, когда все сыты, ни с кем до семьдесят восьмого года не воюем, короткие юбки, все нарядные, все накрашенные. Все понимают, ради чего живут: не ради строительства химер, не ради встречных планов, а ради жизни, ради детей, ради базовых человеческих потребностей. Не это оказалось нашим главным — к сожалению или к счастью, — а именно восьмидесятые.

Через два года после «Города Брежнева» Идиатуллин впервые написал роман про сегодняшний день. «Бывшая Ленина» (2019) — про сорокалетнюю Лену из вымышленного города Чупова, ее семью, работу и сам город, задыхающийся от мусорного полигона под боком. Второе третье место «Большой книги» и первая книга в издательской серии «Актуальный роман».

«Возвращение “Пионера”», 2022

«Смех лисы», 2025

Ставьте себя на чужое место

Понятно, что первые книжки пишутся про себя. А вот с «Бывшей Ленина» у меня реально пошла такая женская, что ли, полоса — и это было решение, продиктованное потрясением. Я решил покопаться во вдруг прорезавшемся вокруг феномене: все стали разводиться. Друзья, знакомые, близкие доходят до этого. Сорок с небольшим — принимаются разводиться. Жили душа в душу, созданы друг для друга, элементы пазла — и вдруг все. Причем иногда мирно, интеллигентно, а иногда прямо со скрежетом зубовным: всю жизнь ты мне, жаба, испортила, — а ты сволочь вообще, как я тебя терпела.

«Бывшая Ленина», 2026 

На мужское место я поставил себя довольно легко. Мне это не нравится, психологически я этого не разделяю, но понятно, откуда что взялось.

А потом я поставил себя на место женщины. Ты с мужем претерпеваешь по молодости огромные неудобства, спиногрызы подрастают, надо их всех распихивать, устраивать, и жизни как таковой нет совершенно. Ты живешь ради других, понимая, что это все тебе потом воздастся, не сторицей, но как-нибудь. Вот сейчас дерево посадишь, детей во взрослую жизнь выпихнешь — и дальше можно жить для себя. И вот ты до этого дожила, и оказалось, что тебя жизнь предала. Нет больше жизни. Ее сломали об колено. Ребенок уехал, ему неинтересно. Муж, оказывается, последние годы зубами поскрипывал и терпел, ждал, пока ребенок вырастет. Он ответственный, он молодец, он собой очень гордится, что дотерпел до этого момента. И смысл жизни — все, нет его. Ложись да помирай. А помирать непродуктивно, тем более что есть люди, за которых придется отвечать, потому что привычка такая — отвечать за всех.

Я в такую женщину влез на основании своих наблюдений и двух-трех наиболее близких к этому типажу знакомых тетенек. А дальше уже, видимо, привычка возникла. Журналистика, как и многие другие гуманитарные профессии, женская профессия, окружение было преимущественно женское: тетеньки моего возраста, тетеньки отчаянно моложе. Наблюдать за ними интересно и приятно — и боязно за них. А это сочетание, по-моему, наиболее мощный пинок для любого автора, чтобы попытаться выкрутить верньер и посмотреть, что будет.

«Бояться поздно», 2024

«До февраля», 2023

〞                  Ты с мужем претерпеваешь по молодости огромные неудобства, спиногрызы подрастают, надо их всех распихивать, устраивать, и жизни как таковой нет совершенно. 

После «Бывшей Ленина» вышли этнофэнтези «Последнее время» (2020) и «Возвращение “Пионера”» (2021), где трое советских школьников стартуют в космос из 1985 года и возвращаются на Землю в наше время. Потом три жанровых романа подряд: «До февраля» (2023) — студентка находит в архиве литературного журнала рукопись триллера от лица серийного убийцы, и описанные убийства оказываются настоящими; «Бояться поздно» (2024), получивший премию «Русский детектив», — компания приезжает на турбазу под Казанью тестировать игру, которая оказывается смертельной петлей; и «Смех лисы» (2025) про эпидемию боевого вируса на Дальнем Востоке 1987 года, вышедший сначала аудиосериалом в «Яндекс Книгах». Сейчас Идиатуллин пишет тринадцатый роман — двухчастный детектив с элементами готики. Главному герою за 50, дело происходит в наше время, но 1980-е опять возвращаются — на этот раз как время отцов, то самое прошлое, с которого начинается настоящее.

Выкрикивайте то, что чувствуете

〞                  Вот мы катимся, лес густеет, сполохи становятся все ярче, температура повышается, обычно после этого мы сгораем или обугливаемся.

Любое развитое общество делегирует и разделяет полномочия так, чтобы обеспечить себе выживание. Кто-то организует забивание холодильника, кто-то выращивает зерно, кто-то охотится, кто-то обороняет рубежи. Если представить общество как большой организм, оно под каждую задачу выращивает отдельные органы. Ни один из них не является самым важным и единственно возможным, ни один не выживет без других, и без какого-то органа общество живет скучно.

Когда общество доходит до развитого этапа, оно выращивает три органа, отвечающих за замер температуры за бортом и доклады об этом. Оно выращивает журналистику — для прямого репортажа о том, куда мы катимся. Вот мы катимся, лес густеет, сполохи становятся все ярче, температура повышается, обычно после этого мы сгораем или обугливаемся. Сами решайте, что делать, — мы не за ум отвечаем, не за решение, мы отвечаем за репортаж. Второй орган — социология: она замеряет давление и пульс.

А писатель и искусство в целом доносят через нервы то, что мы ощущаем. Оно орет, грубо говоря: ой-ой-ой, больно-больно-больно.

Нормальное общество ко всем этим органам прислушивается, принимает их во внимание. Общество ненормальное начинает эти органы игнорировать, либо давить, либо отсекать, либо заматывать, чтобы они не мешали планомерному движению к поставленной цели. Ну и кто-то выживает, кто-то нет. Я считаю, что никто с писателей эту обязанность не снимал. Надо орать. Орем, насколько хватает наших слабеньких связок.