Осторожно, обесточено

ФОТО:
GETTY IMAGES, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

В издательстве АСТ выходит роман американского писателя Дэниела Крауса «Сбитый ангел» — написанная одним непрерывным предложением пацифистская магико-реалистичная экшн-притча о тяге человека к насилию. О том, чем примечательна книга, получившая в 2026 году Пулитцеровскую премию, рассказывает писатель Денис Безносов.

«Сбитый ангел», Дэниел Краус

Дэниел Краус, 2026

От ужастиков к Пулитцеру

Американский писатель Дэниел Краус с детства любит ужастики. Потому пишет преимущественно мрачно-кроваво-бульварный янг-эдалт. Среди его ранних жанровых сочинений есть, например, такие: «Все монстры этого мира» (о том, как черный-черный грузовик охотится на маленьких мальчиков) и «Похитители трупов» (собственно, про похитителей трупов). Более зрелые и многословные книги — дилогия «Смерть и жизнь Зебулона Финча» (2016), целая серия «Кладбищенские девчонки» и еще множество обычных и графических романов — написаны приблизительно в таком же ключе.

Больше всего Краус известен своими киноновеллизациями, созданными в соавторстве с известными режиссерами — «Охотники на троллей» и «Форма воды» (совместно с Гильермо дель Торо) и «Живые мертвецы» (с Джорджем Ромеро, по мотивам его же, по мнению многих, поистине культовой зомби-франшизы). На этом связь с киноиндустрией у Крауса не исчерпывается. В этом году выйдет экранизация его романа-триллера «Кит: во тьме глубин» (2023), парафраз библейского сюжета об Ионе, где отправившийся на поиски отца аквалангист оказывается проглоченным кашалотом (и у него есть час, чтобы выбраться).

«Охотники на троллей: Истории Аркадии», сериал 2016 – 2018

После YA-хорроров и всевозможных зомби-франшиз Краус взялся за взрослый роман — жутковато-физиологичную экшн-притчу о насильственной природе человека и его столкновении со сверхъестественным. «Сбитый ангел» вышел в 2025 году, а еще через год неожиданно удостоился Пулитцеровской премии. «Захватывающий роман о Первой мировой войне, рассказанный одним предложением виртуозный стилистический шедевр, сплавляющий аллегорию, магический реализм и научную фантастику в единое целое» — такую характеристику дала премия. Когда стали поступать звонки, говорят, Краус поначалу перепугался, не вляпался ли он ненароком в какие-нибудь неприятности.

«Кит во тьме глубин», 2026 

«Форма воды», 2017 

Ангел и пятеро неудачников

Рядовой Сирил Бэггер — сын епископа, мелкий мошенник, сперва уклонявшийся от призыва, а теперь всеми силами избегающий отправки на передовую. Боевым действиям он предпочитает рытье могил и чистку нужников. Бэггера и еще четверых никчемных бойцов — подростка-сироту Льюиса Арно, туповатого силача Хью Попкина, мародера Винсента Гудспида и чернокожего Бена Века — отправляют на заведомо гиблую миссию: им нужно отыскать и «заткнуть» вопящего посреди поля боя раненого солдата, который своим визгом деморализует весь воинский состав.

Вместо солдата пятерка неудачников обнаруживает сбитого артиллерийским огнем и запутавшегося в колючей проволоке ангела. Она (ангел предстает в женском обличии) светится изнутри, но не в силах самостоятельно передвигаться. Каждый из пятерых узнает в раненой сущности нечто свое. Арно — мать, которой у него никогда не было. Попкин — так и не завоеванную возлюбленную Эффи. Гудспид — выгодный товар, на котором можно неплохо подзаработать. Век — свою маленькую дочурку Наоми и возможность отмщения миру, погрязшему в расизме и несправедливости.

"

каждый из мужчин станет проецировать
на ангела свои потайные желания, требуя от нее чего-то соответствующего

И конечно, каждый из мужчин станет проецировать на ангела свои потайные желания, требуя от нее чего-то соответствующего: Арно — утешения (и будет ангела защищать), Попкин — любви (понимая любовь сугубо телесно, потому попытается ее изнасиловать), Гудспид — наживы, а Век — мести. И только Бэггер увидит в ангеле смутно знакомую откуда-то женщину и как будто именно для себя (что даже ему покажется удивительным) у нее ничего не попросит.

В конце концов история приобретет эсхатологический характер. Ангел окажется чем-то вроде ниспосланной проверки, испытания для обреченного — собственными руками обрекшего себя на верное исчезновение — человечества. Он здесь не чтобы карать, с этим человечество и так прекрасно само справляется. Он здесь, чтобы проверить, есть ли еще в людях ценность и стоит ли их вообще спасать. Пускай не прямо сейчас, но хотя бы в перспективе.

Предложение
без конца и начала

«Сбитый ангел» написан одним сплошным непрерывным предложением, со специфической графикой: каждый абзац или сегмент, равно как и весь роман, начинается с союза «и» и завершается запятой. Благодаря этому роман обретает особое, вязкое и вместе с тем нервозное, звучание. Анафорическое повторение союза (так называемый полисиндетон) добавляет тексту библейской торжественности.

Роман одним предложением — прием не новый. Так, например, устроены «Солнечные кости» Майка Маккормака, «Утки, Ньюберипорт» Люси Эллман или «Herscht 07769» Ласло Краснахоркаи, а также — технически — монолог Молли Блум из джойсовского «Улисса». Каждый автор использует такое радикальное решение для достижения каких-то своих специфических художественных целей, будь то потоковость сознания-монолога или воссоздание замедленно-медитативной ритмики. Задача приема у Крауса, пожалуй, — сконструировать, с одной стороны, ощущение безвоздушной клаустрофобии, с другой — характерную для кинематографа динамику.

У него получается нечто вроде экстремально длинного плана в кино, но не тягучего, как у Белы Тара в «Сатанинском танго», а, наоборот, стремительно-спотыкающегося, как в «1917» Сэма Мендеса (где тоже речь о Первой мировой). Подобно оператору, следующему за героями по окопам и полю брани, под взрывами и пулями, мы не останавливаясь перемещаемся по пространству «Сбитого ангела» вслед за Бэггером, улавливая по пути чьи-то реплики, микросюжеты, время от времени отвлекаясь на второстепенных персонажей, но потом снова возвращаясь к протагонисту.

Ласло Краснахоркаи, «Herscht 07769»

Люси Эллман, «Утки, Ньюберипорт»

Уильям Фолкнер, «Солдатская награда» 

У него получается нечто вроде экстремально длинного плана в кино, но не тягучего, как у Белы Тара в «Сатанинском танго», а, наоборот, стремительно-спотыкающегося, как в «1917» Сэма Мендеса (где тоже речь о Первой мировой). Подобно оператору, следующему за героями по окопам и полю брани, под взрывами и пулями, мы не останавливаясь перемещаемся по пространству «Сбитого ангела» вслед за Бэггером, улавливая по пути чьи-то реплики, микросюжеты, время от времени отвлекаясь на второстепенных персонажей, но потом снова возвращаясь к протагонисту.

Такой подход продиктован предметом исследования: перед нами роман о бесконечности войны. О невозможности выбраться за ее пределы. Сама форма позволяет почти физически ощутить неспособность героев спастись из безвоздушного кошмара, по которому они непрерывно носятся. Внутри навязчивой возни, грохота, раздробленных людей, построек, смыслов они куда-то движутся, не в силах остановиться. Особое значение приобретает распахнутая в обе стороны, как тоннель, структура текста — бесконечное предложение войны и безысходности началось и завершится за пределами книги. Мы даже не можем с точностью сказать, есть ли у романа начало и конец.

Интересно, что в «Сбитом ангеле» нам дают на этот счет метаподсказку. В начале Бэггер, размышляя о визге солдата, как бы сам ощущает это бесконечно длящееся предложение изнутри: «Бэггер, и без того изнемогающий под гнетом грязи и крови, оседает сильнее от бремени жуткого осознания, что визг никогда не прекратится, в точности как — никогда не прекратится война, никогда не прекратится жестокая бойня, все это предложение в книге, мчащееся во весь опор без единой точки, задыхающееся от переизбытка запятых, предложение, которое можно начать, а закончить ни за что не получится...».

«1917», 2019 

«1917», 2019

«Сатанинское танго», 1994

Реализм, пацифизм, фантастика 

Происходящее в «Сбитом ангела» больше всего походит на магический реализм. Внеземное существо и сопровождающие его сюжетные повороты воспринимаются частью пускай и кроваво-военной, но обыденности. Однако, несмотря на фантастические допущения, стиль Крауса чрезвычайно реалистичен, даже гиперреалистичен, и полон физиологических подробностей. Густым и насыщенным языком он описывает анатомическую вещественность военных действий. Надо полагать, сгущение красок и намеренно повышенная аффектация при описании всевозможных окопных ужасов перекочевала в роман из прежнего киноопыта Крауса.

Вкупе с ангельской фантастикой и более-менее прозрачной аллегорией (пять героев как пять олицетворений человечества наедине с раненым ангелом) вырисовывается любопытный контраст экспрессионистского кошмара в духе Отто Дикса или Готфрида Бенна с по-голливудски высокоморальной историей о чудесном исправлении циничного приспособленца. То есть, с одной стороны, это летопись мясорубки, вопящая из самого ее жерла, с другой — история (отчасти) воодушевляющего преображения.

"

это летопись мясорубки, вопящая из самого ее жерла

Между тем пишет Краус не привычно антивоенную книгу à la Потерянное поколение (вроде «Смерти героя» или «Солдатской награды»). Здесь нет как такового прямого либо косвенного призыва немедленно прекратить войну всех против всех. Нет перемалывания саднящей травмы или посттравматического опыта. Нет здесь и стремления во что бы то ни стало напугать, отучить человечество от повторения подобной катастрофы. Краус скорее внимательно и, надо сказать, с ощутимым любопытством фиксирует — со стороны и изнутри, — как работает механизм войны, ежечасно переплавляющий одушевленные тела в бездыханно-неразличимую и более никому не нужную биомассу.

Пацифистский «Сбитый ангел», конечно, не исключительно о Первой мировой. Он о войне вообще, о естественном произрастании каждой следующей войны из предыдущей. В кульминационной сцене неземное существо показывает Бэггеру видение, где «всех, кто когда-либо пал на полях сражений, перерабатывают в пули, плоть и кровь становятся боеприпасами». То есть, по сути, наглядно демонстрирует механизм военной машины, которой требуется топливо и материалы для дальнейшего, стабильного, функционирования. Этот механизм никогда не прекращает прожорливого движения. «Война, которая покончит со всеми войнами, но она, с ужасом осознает Бэггер, на самом деле Война, которая начнет все прочие войны». Одна война подпитывает следующую, и так до мучительной бесконечности. Именно об этом повествует «Сбитый ангел» — об универсализации катастрофы, глобального насилия и беспомощности при столкновении с ним всех, даже благотворно-сверхъестественно-ангельских, сил.

Но людям не до пацифизма

«Я не длань, что убивает. Я меч в этой длани», — сообщает Бэггеру ангел. Она сама — не более чем исполнитель поручения. Или объективация какой-то внешней, всевышней, силы. Или же что-то, скорее всего, внутреннее — коллективная галлюцинация или видение этой пятерки никому ненужных, застрявших под пулями, отщепенцев. Да и эти пятеро тоже — случайные мечи в чьих-то чужих дланях. Все они тут не по собственной воле и вынуждены как-то приспосабливаться, выживать. И все, во имя высокой цели или просто ради самозащиты, неизбежно приходят к насилию.

Даже пообещав ангелу, что никогда не отнимет человеческой жизни, Бэггер в конце концов — под гнетом определенных обстоятельств — это сделает. Пусть и ради спасения праведного. Так Краус показывает, что человек, из каких бы благих намерений он ни исходил, в конце концов выбирает насилие как быстрое, отчаянное, справедливое, какое угодно еще решение проблемы. Во что бы то ни стало человек, будучи не в силах выбраться из круга преступлений, будет продолжать оправдывать свои неприглядные поступки. Список оправданий можно будет, пожалуй, продолжать до бесконечности. Как и роман. Как и всю подробно описанную в нем искалеченную действительность. Которая — как бы ни хотелось обратного — никогда не завершается: «...предложение слишком уж затянулось, давным-давно пора поставить точку,» — пишет Краус, но ставит запятую.