Замазка
на черепашьем панцире

ФОТО:
АРХИВ ПРЕСС-СЛУЖБЫ

На следующей неделе в «Редакции Елены Шубиной» выходит
«Такое чувство» — сборник рассказов о любви от финалистки 
«Ясной Поляны», автора романов «Голод» и «Сценаристка», а также участницы списка The Blueprint 100 Светланы Павловой. The Blueprint публикует отрывок из рассказа «Моя любовь» — о том, как полюбить черепашку с зеленой морщинистой кожицей и писателя с тонной душевной боли.

Светлана Павлова

Светлана Павлова, «Такое чувство»

Родители пообещали купить мне черепаху, сказав: «Это вместо собаки».

Они не со зла. Просто моя семья не могла позволить себе большое животное: у нас не было денег (бабушкиным голосом: «В долгах как в шелках, от ты подумай»), зато было много трудностей, несовместимых с ежедневными прогулками, уходом, кормлением. Мы едва ли умели заботиться друг о друге.

Поэтому сначала в качестве альтернативы родители предложили хомяков. Хомяки сдохли достаточно быстро. Затем были рыбки, но рыбки — это скучно, к тому же и они умерли скоро. Тогда папа, привыкший подходить к проблемам деятельно и рационально, заявил, что нужна более долгоживущая альтернатива. Так мы сошлись на черепахе. Тем более что и аквариум остался. От сдохших рыб.

Потом родители немного подслились: поездка на птичий рынок откладывалась по тем или иным причинам. Я ныла. Я стала одержимой идеей обладания черепахой. Я рассматривала картинки черепах в тогда еще медленном, проводном интернете, примеряла ей имя, видела ее во сне.

Когда в очередные выходные мы вновь не поехали за черепахой, я поставила родителям ультиматум: либо мы ее покупаем, либо я ухожу из дома. Мне дали по жопе, и мы поехали на рынок.

Всю дорогу в машине я повторяла как заведенная: черепаха, черепаха, черепаха, черепаха, черепаха. Потом услышала, как мама, понизив голос, предложила папе: «Давай только какую-нибудь дешевенькую».

Долго прослонявшись между рядов, мы наконец нашли аквариум с черепахами, и родители сказали: «Выбирай».

Я подошла к прилавку, испытывая — до сих пор помню — запредельный уровень трепета. Никогда прежде я не была так близко к своей мечте. Я вгляделась в аквариум, а дальше: оторопь, ужас, брезгливость, отвращение. Такими мерзкими мне показались их маленькие шустрые лапки. Таким противоестественным наличие панциря. Такой противной зеленая морщинистая кожица.

«Какая нравится?» — спросила мама, показывая на абсолютно одинаковых черепах. Я не чувствовала в себе права сказать, что мне вообще-то не нравится никакая. И ткнула в ту, что лежала в углу, сама по себе, игнорируя свальный грех в центре аквариума. Они так неприятно карабкались друг на друга, фу.

Потом мы покупали фильтр для воды, какие-то камешки, водоросли, свет, корм. Родители тратили деньги, которых у нас было мало. А я не могла даже посмотреть на черепаху. Зато отчего-то сразу же придумала, как ее назову.

Анфиса.

Родители быстро полюбили Анфису. Мама умилялась наличию у нее «красных ушек», папа уважал за спокойствие. Анфиса плохо ела корм, и иногда мы покупали ей малюсенький кусочек настоящего мяса, на которое хватало бюджета. Папа просил продавщицу: «Взвесьте говядины на пять рублей». На кассе над нами посмеивались, я ненавидела этот момент. Но нам отрезали кусочек, на который Анфиса набрасывалась с аппетитом. Кусочка хватало на несколько дней.

Я вгляделась в аквариум, а дальше: оторопь, ужас, брезгливость, отвращение. Такими мерзкими мне показались их маленькие шустрые лапки

Шли недели, а я так и не могла посмотреть на черепаху, которую с таким неистовством клянчила у родителей. Мне было противно поправить фильтр в ее аквариуме, даже если она была в тридцати сантиметрах от него. Анфиса наводила на меня ужас — своей манерой медленно высовывать голову из панциря и недвижимо смотреть через стекло аквариума глазами мельче бисера.

Я помню день — бесконечный астраханский февраль с серым небом, слякотью, жгучими степными ветрами. Спасительный карантин, дававший возможность не видеть школу. Я, как обычно, сидела одна дома и смотрела передачу «Понять. Простить». Меня успокаивала ее ведущая с асимметричной прической, известная ловким умением разбирать семейные коллизии и скандалы с помощью деревянных игрушек.

Внезапно она исчезла с экрана. В доме отключили электричество.

Перспектива невозможности смотреть телевизор в ближайшие часы угнетала меня: я была ребенком без интересов и не умела себя развлекать. Я слонялась по квартире и делала себе бутерброды, пока не осознала, что в аквариуме Анфисы, получается, не работает фильтр и свет.

Я подошла к Анфисе и, кажется, впервые посмотрела на нее. Вгляделась в рельеф на панцире, зеленую кожу. Мне стало ужасно жаль ее. Да, она не стала заменой собаки, у нее не было шерсти, которую можно расчесывать, ее нельзя тискать, и она слишком медленная, чтобы гулять с ней на поводке. Но какой же кошмар с точки зрения ее черепашьего мира — жить за толстым стеклом, под лучами дешевой ультрафиолетовой лампы, с фальшивой картинкой морского дна на заднике аквариума.

Мне захотелось погладить Анфису, я опустила руку в аквариум и попыталась ее взять. Анфиса не сопротивлялась, но в момент касания я обнаружила, что панцирь стал мягким. Я заплакала от того, что мы заставили ее заболеть.

В тот день я полюбила свою черепаху.

Вечером мы прочитали в интернете, что мягкий панцирь говорит о нехватке ряда элементов, правильной воды и хорошего питания. Мне хотелось помочь Анфисе, и, несмотря на то, что здорово привязалась к ней всего за день, я предложила родителям выпустить ее в бассейн зимнего сада кинотеатра «Октябрь». Тот аквариум был огромным, площадью метров двадцать, открытый. За ним ухаживали сотрудники «Октября», там плавали разные звери и рыбы.

Мы поговорили с администратором, и он согласился. Перед тем, как отдать Анфису в зимний сад, я попросила разрешения поставить на ее панцире маленькую беленькую точку с помощью замазки, в пятнах которой были все мои домашки.

Мы опустили Анфису в воду, и она поплыла — так быстро и резво, как никогда не плавала у нас дома. Благодаря моему «ноу-хау» она легко «вычислялась» среди других черепах. Некоторое время я приходила ее навещать после школы: когда «корректор» вымывался, я доставала из пенала замазку и незаметно добавляла белого цвета.

Какой же кошмар с точки зрения ее черепашьего мира — жить за толстым стеклом, под лучами дешевой ультрафиолетовой лампы, с фальшивой картинкой морского дна на заднике аквариума

Однажды это увидел охранник и наорал на меня. Тогда я перестала подкрашивать Анфису, полностью потеряв даже призрак надежды на обладание ей. Корректор вымывался, в какой-то момент я перестала ее узнавать. Это не мешало мне знать, что она там. Что движется потихоньку ее новая счастливая черепашья жизнь.

Все это случилось, когда я была в пятом классе. «Гугл» сказал, что красноухие черепахи живут около тридцати лет. Получается, Анфиса может быть жива до сих пор?

Меня поражает, с какой легкостью я, будучи ребенком, отпустила создание, к которому успела проникнуться пусть и коротким, но чувством. К тому же — сама инициировала его встречу со свободой.

Год назад я думала, что самое сложное в любви — это ее встретить. Особенно столичным жителям — вечно уставшим, не отрывающим глаз от телефонов, оберегающим свои границы и принимающим любой отказ на свой счет. Особенно противникам культуры дейтинг-приложений. Особенно фанатам «чтобы как в старину»: на вечеринке, в гостях, в библиотеке, через друзей, на работе, уронив стопку книг на летнем бульваре.

Меня вообще хлебом не корми, дай поругать культуру современного дейтинга. Вот и в выпуске передачи «Открытая книга» не удержалась.

В той программе я говорила о том, как грустна нынешняя норма искать будущих избранников с помощью фильтров. Эта норма сделала поиск идеального совпадения легким. И оттого уничтожающим идею великого предназначения, ради которого, по идее, стоит попробовать вынести разность, дискомфорт и несоответствие ожиданиям. «Сегодня ведь уже и не представить ситуацию, когда ты теплым майским вечером заходишь в трамвай, а там…» — начала я. «Майский жук», — предположил продолжение фразы ведущий Сергей Шаргунов.

С жуками проблем не наблюдалось. Достойных мужчин, казалось, не было нигде. Долгое время я жила с ощущением, что нахожусь в паноптикуме клоунов.

Но все же, как говорила Рената Литвинова: «Даже среди такого перегноя встречаются настоящие шедевры».

И все тем же голосом Ренаты, но уже из фильма «Небо, самолет, девушка»:

Он придет однажды, ласковый, желанный,

Самый настоящий друг.

Что тут скажешь. Судьба.

С жуками проблем не наблюдалось. Достойных мужчин, казалось, не было нигде. Долгое время я жила с ощущением, что нахожусь в паноптикуме клоунов

* * *

Об этом всем я вспоминаю сегодня, стоя у стен аквариума Московского зоопарка. Мой возлюбленный живет неподалеку. За необычайно ранним завтраком, какие случаются редко, потому что мне нравится вставать хотя бы в одиннадцать, а ему в восемь, я сообщила, что у меня выходной. Тогда он предложил мне пойти смотреть на обезьян.

Почему обезьян? Потому что у нас есть прикол, якобы он — обезьяна. В хорошем настроении он любит повторять «я просто зверь, на которого обратил внимание ангел». В чуть менее хорошем — другое, мол, не получится только наслаждаться той звериной частью, какая кажется мне привлекательной: в рабочих делах, умении по-мужски разобраться с грузчиками, «сказал — значит, сделал», возможности кружить меня на руках как ребенка.

Как-то раз я заметила ему, что и он, в свою очередь, хочет иметь дело только с положительным полюсом моей эмоциональности. Проявлениями нежности, тепла, страсти. Эти проявления — яркие, раскрученные на всю катушку. После тридцати лет я больше не боюсь их. Если люблю, мне не жалко делиться.

У этой эмоциональности есть и оборотная сторона — периодические провалы в тьму, тонны душевной боли, безверие, отчаяние и прочие приколы, которые привели меня в литературу. Суть ситуации хорошо объясняет мем: «сначала ты знакомишься с творческой классной девчонкой, а потом узнаешь ее маленький секретик…» — и далее нарезка кадров с женщинами на грани нервного срыва. Вот Бри Ван де Камп целится ружьем из окна, вот героиня Деми Мур хочет разорвать свое лицо в великой сцене у зеркала в фильме «Субстанция», вот Нина из «Черного лебедя» принимает свою Тень, сливаясь с Одилией, — спина покрывается перьями, а глаза наливаются кровью.

Ни одна подруга, перед которой мы льем слезы о женской доле, не станет свидетельницей подобных показательных выступлений. Ни один друг, с которым любой абстрактный он неловко молчит о погоде в доме за кружкой пива в бане, и понятия не имеет, во что его товарищ превращается в моменты душевной мясорубки. Все самое уродливое друг о друге знают двое. И самое прекрасное тоже — двое.

Брать это прекрасное — хотелось. Принимать его «побочки» удавалось сложнее. И чем больше мы сближались, тем сильнее расширялось пространство их проявлений. Я считала, что это поле для дуэли, а он говорил, что это поле для танца.

Второе отдает патетикой. Первое — безнадежностью. Жить с этим как-то надо было учиться.