<style> [name="_white_color"] {color:#fff!important;} </style>
Астрид Вендландт
T

19 НОЯБРЯ 2026

Все тайное становится явным

Интервью с Астрид Вендландт

ФОТО:
личный архив, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ

О том, сколько осталось Пьерпаоло Пиччоли в Balenciaga, куда отправится Оливье Рустен после Balmain и других кадровых передвижках модная индустрия уже давно узнает задолго до официальных объявлений — во многом благодаря изданию Miss Tweed, которое, помимо дизайнерской чехарды, освещает корпоративные скандалы, рассказывает о готовящихся слияниях, поглощениях и прочих событиях, которые люксовые конгломераты предпочли бы не выносить за пределы своих штаб-квартир. За всем этим стоит Астрид Вендландт — франко-канадская журналистка с более чем 30-летним стажем, основавшая Miss Tweed в 2020 году в пику крупным
СМИ, ставящим, как говорит Астрид, интересы рекламодателей выше журналистских принципов. Хотя теперь ей помогает небольшая команда, большинство материалов Вендландт по-прежнему готовит сама. Алена Важенина созвонилась с журналисткой, чтобы узнать, как ей удается добывать эти сведения, находясь в черных списках крупных конгломератов, а заодно выяснила, что у нее разговорный русский,
друзья в Челябинске, легкая обида на Ксению Собчак и большая — на Richemont.

Ельцин, Челябинск и Лагерфельд

— Больше вашего предложения провести интервью на русском языке меня удивило, что в монреальском Университете Макгилла вы изучали русистику. Как так вышло? 

— Это было время, когда Борис Ельцин только пришел к власти, и я хотела понять, что происходит в России. Хотелось лучше узнать страну, которая всегда меня вдохновляла. Еще до университета я читала много русских писателей, знала русских художников. Поэтому изучение русской культуры не стало для меня каким-то откровением — скорее естественным продолжением и углублением моего интереса.

— А откуда этот интерес вообще возник? Должно быть, из семьи? 

— У меня нет никаких русских корней. Хотя, возможно, в прошлой жизни я была русской: у меня с Россией какая-то мистическая связь. На самом деле моя семья была против моего увлечения Россией. Особенно немецкая ее часть. Вендландт — немецкая фамилия, мой отец был немцем, как и его мать, моя бабушка. Они постоянно спрашивали: «Почему Россия? Почему именно Россия?». Дело в том, что моя семья — а у нас было много земли на севере Германии — очень пострадала от советских солдат во время Второй мировой. Я не хочу вдаваться в подробности, это довольно страшные истории. Но, несмотря на это, я все равно поехала в Россию. Папа постоянно переживал, мама относилась к этому более спокойно: она верила, что я знаю, что делаю. 

Россия всегда меня поддерживала. Когда папа умер, я приехала туда, чтобы помолиться, набраться сил, подзарядиться. Россия сделала меня писательницей [Путешествуя по России, Астрид написала две книги: о жизни кочевых народов Крайнего Севера Au bord du monde («На краю света», 2010) и об Урале и его жителях L’Oural en plein cœur («Урал в самом сердце», 2014). — Прим. The Blueprint] и мамой — отец моего ребенка родом из Челябинска. Россия сделала меня храброй, помогла мне вырасти духовно. Все, конечно, считают меня сумасшедшей, потому что я продолжаю туда регулярно ездить. Даже мама уже переживает. 

«На краю света», 2010

«Урал в самом сердце», 2014

Россия сделала меня писательницей, Россия сделала меня мамой и Россия сделала меня храброй

Но я не делаю ничего незаконного, спокойно живу, приезжаю по делам и ненадолго. У меня есть друзья в Челябинске, и там же есть дизайнеры, которых я консультирую совершенно бесплатно. Мне очень нравится интеллектуальный процесс этой работы. В Челябинске занимаюсь и интеллектуальной работой, а где-нибудь в деревне — душой. Поэтому во Францию возвращаюсь цельным человеком, с заряженными батарейками. 

— Вы консультируете российских дизайнеров? Как и с чьей подачи это произошло?

— Да, на Урале есть очень динамичные, талантливые люди. У меня есть подруга, которая помогает им развивать бренды [позже, в электронном письме Астрид пояснила, что речь о челябинских и екатеринбургских марках Musoi, StL Love & Roses, Zega eco shuba, Roro, Berni.Bird, Meana, Orlova Collection, — Прим. ред]. Я приезжаю, смотрю их коллекции и могу сказать: здесь вам не хватает брюк, здесь еще чего-нибудь. Помогаю разобраться со сторителлингом, с тем, как рассказывать о собственном бренде. Знаете, художникам всегда очень трудно объяснить свое искусство. Дизайнерам — тоже. Я много раз брала интервью у Карла Лагерфельда. И однажды он сказал мне: «Я смотрю коллекции коллег, слушаю, как они о них рассказывают, и ничего не понимаю». У них в голове целый мир, но мы не видим этого, а они не способны его описать.

Астрид Вендландт@astrid_wendlandt

— Да, мы не так давно даже выпускали материал на эту тему. Предлагали угадывать российские марки по их описанию в разделе «О бренде». Так стало очевидно, что бренды могут быть сколь угодно классными и разными, но все они почему-то выражаются одними и теми же пресс-релизными словами. 

— Может быть, мне стоит провести в России какой-нибудь семинар для дизайнеров? Учить их, как рассказывать о своих коллекциях? 

— Думаю, это могло бы быть очень востребовано. А как бренд может к вам обратиться за консультацией? Просто написать вам, представиться?..

— Конечно, через контакты Miss Tweed. 

— А какой вам в целом видится российская модная индустрия?

— В России есть таланты и мозги — еще не все уехали! И тех, кто остался, необходимо поддерживать. К сожалению, — хотя я, возможно, недостаточно хорошо знаю ситуацию, — я не слышала о каких-то масштабных государственных инициативах по поддержке российской модной индустрии. Посмотрите на Китай. Там правительство приняло специальную программу развития текстильной и швейной промышленности. Они хотят, чтобы к 2028 году в стране было не менее 25 ведущих брендов одежды и текстиля, способных конкурировать в том числе на международном рынке. 


Во Франции творчество и мода — предмет национальной гордости. У нас существует множество программ поддержки молодых дизайнеров. Им предоставляют коучинг, бесплатные мастерские, где можно научиться организовывать производство, составлять бизнес-план, рассказывать о своем бренде. Посмотрите на Бернара Арно, главу LVMH: два года назад он был самым богатым человеком в мире. О чем это говорит? О том, что мода — очень могущественная индустрия. Она создает огромное количество рабочих мест, обеспечивает стране мягкую силу. И для России это могло бы стать важным инструментом soft power, особенно сейчас, когда в мире так много русофобии. Я вижу в России огромный потенциал и хотела бы помогать.

Астрид Вендландт и Наталья Водянова

— Можете ли выделить кого-нибудь из современных российских дизайнеров или брендов? Или, возможно, вам кто-то запомнился еще
со времен вашей работы в России [в 1996–1999 годах Астрид работала
в The Moscow Times, а в 1999 году перешла в Financial Times, где сначала была московским корреспондентом, а затем переехала в Лондон.
— Прим. The Blueprint]? 

— Я бы предпочла никого не называть. Потому что стоит мне упомянуть одного дизайнера, как остальные начнут спрашивать: «А почему не меня?». Это небольшие бренды. Но я могу потом прислать вам целый список по электронной почте.

Арно, Вертхаймер и Собчак

— Наше издание, как и Miss Tweed, тоже любят записывать в черные списки. По той простой причине, что мы пишем то, что считаем нужным, а люди ждут о себе пресс-релизных формулировок. Обидно, когда после этого лишаешься прямого доступа к индустриально важным новостям. У вас было такое, что вы пропускали что-то действительно значимое, потому что у кого-то в блэклисте?  

— Знаете, с черными списками довольно интересная ситуация. Официально я нахожусь в черном списке Бернара Арно, но при этом все в LVMH со мной общаются. Даже пресс-служба официально отвечает на мои письма. С Richemont сложнее. У них очень агрессивная политика. Гораздо хуже, чем у LVMH. 

— Получается, с LVMH вам все-таки удалось наладить человеческий контакт, а с Richemont даже покупка акций [Астрид приобрела акции группы, чтобы получить право задавать вопросы руководству на собраниях акционеров. — Прим. The Blueprint] не помогла? 

— Нет, с Richemont наладить контакт совершенно невозможно. И я купила их акции именно потому, что они никогда не отвечали на мои письма. Никогда! И да, я вспомнила один случай, когда из-за этого я действительно оказалась лишена доступа к информации. Richemont не пускает меня на Watches and Wonders — очень важную ежегодную часовую выставку, где представлены все крупнейшие бренды. Я не могу попасть туда в дни для прессы. Туда допускают только parrot press — прессу-попугаев, которые пишут, какие все бренды замечательные, какие невероятные у них новые модели. Конечно, крупные СМИ вроде Reuters, Bloomberg или Le Temps они не могут не пустить. А вот на небольшие издания вполне могут давить. 

Знаете, кто пару месяцев назад оформил подписку
на Miss Tweed
? Жерар Вертхаймер, брат
Алена Вертхаймера,
совладельца Chanel!

— Да, я помню, в подкасте нашего коллеги Евгения Рабкина вы рассказывали, как приехали в Женеву, заранее договорившись на интервью с представителями часовых брендов, а буквально на входе узнали, что вашу аккредитацию аннулировали. И признались, что тогда чуть не расплакались. 

— Я действительно расплакалась! Но это было во второй раз. А первый случай — в 2021 году — еще интереснее. Я вообще должна была выступать в качестве спикера. Я подала документы на аккредитацию, купила билет до Женевы, чтобы принять участие в дискуссии о развитии независимых часовых марок вместе с известным часовым журналистом и руководителем Parmigiani Fleurier. И мне просто запретили войти.  

— Как вам удается сохранять самообладание в таких ситуациях? Потому что одно дело — принципиально отстаивать свою независимость на письме, сидя за компьютером, а другое — сталкиваться с таким отношением лично.

— Это надо делать! Просто надо. Но знаете, меня поддерживает очень много людей. Они пишут: «Молодец, отличная статья! Спасибо, что сказала правду». Да, я сталкиваюсь с нападками со стороны олигархов, но получаю гораздо больше поддержки от подписчиков, обычных людей и даже руководителей брендов. Они тоже говорят мне: «Молодец!». 


Кстати, знаете, кто пару месяцев назад оформил подписку на Miss Tweed? Жерар Вертхаймер, брат Алена Вертхаймера, совладельца Chanel! Как думаете, он купил годовую подписку или месячную? Напомню его состояние — 22 миллиарда долларов. 

— 22 миллиарда, говорите? Ну видимо, месячную.

— Да! [Взрывается смехом]

— Сейчас быстренько все заскринит и продлевать не станет.

— У меня есть подобная проблема с брендами: они покупают одну подписку на Miss Tweed, а потом распространяют мои статьи внутри компании, нарушая авторские права.  

Кстати, а почему вы не пишете о Ксении Собчак? Она постоянно цитирует Miss Tweed и ходит на показы. А когда встречает меня там, почти не здоровается. Однажды я сама подошла к ней и спросила: «Не хотите сделать интервью?». А она ответила: «Нет-нет, не хочу!». Она даже не поняла, что я предлагаю ей взять интервью у меня. Она решила, что это я хочу ее интервьюировать! Ей даже в голову не могло прийти, что кто-то предложит ей самой стать интервьюером, понимаете? Такое эго! Тогда я подумала, что лучше вообще с ней не связываться. 

— У меня есть подозрение, что она не сама ведет свой Telegram-канал и материалы Miss Tweed цитируют ее сотрудники. Может, Ксения не настолько хорошо знакома с вашим изданием и с вами лично?

— Но ведь это неправильно! Она должна знать, что публикуется от ее имени. Если ее канал постоянно цитирует Miss Tweed, а она сама даже не знает, что это такое, — что за глупость? 

Астрид Вендландт с Ксенией Собчак @astrid_wendlandt

Гальяно, Винтур
и Рубчинский

— Вы признавались, что очень любите творчество Джона Гальяно и считаете его истинным кутюрье. Поэтому мне особенно интересно, как вы отнеслись к отмене посвященной ему выставки в Метрополитен-музее?

— О-о-о! Much ado about nothing — много шума из ничего. Я очень уважаю Гальяно. Но я не еврейка и понимаю, что для еврейского сообщества его высказывания непростительны. Да, тогда он находился под воздействием наркотиков, но это не отменяет сказанного. Еврейское сообщество Нью-Йорка очень влиятельно. В том числе в журналистской среде — в The New York Times, The New Yorker и других крупных изданиях работает много евреев. И если кто-то из них возмутился: «Как это Метрополитен-музей собирается делать выставку об этом человеке, который позволял себе такие ужасные антисемитские высказывания?» — я могу понять такую реакцию. Но я понимаю и Анну Винтур, которая так любит Гальяно, что хотела организовать эту ретроспективу. Думаю, это была полностью ее идея. Она его обожает! Она даже лоббировала его возвращение в LVMH, я об этом писала. Видимо, она была уверена, что сможет добиться проведения выставки. Но еврейское сообщество Нью-Йорка решило иначе.  

Но Анна правда считает себя самой влиятельной женщиной в мире. И, знаете, самое интересное, что нового главного редактора американского Vogue — Хлою Маль — никто и не видит! Мы до сих пор видим везде только Винтур.

— А вы считаете, Анне уже пора уйти в тень?

Анна Винтур
не может жить
без власти
. Это буквально написано у нее на лице.

— Она настолько любит власть, что просто не может ее отпустить. Ну не может жить без власти. Это буквально написано у нее на лице. Я постоянно встречаю ее на показах, вижу, как она себя ведет. Для нее власть — это все.  

— Продолжая разговор о культуре отмены.
В России она, увы, редко работает. Например, Гоша Рубчинский после новых обвинений
в сексуализированном насилии над несовершеннолетними моделями продолжает продаваться в одном из топовых универмагов Москвы, его активно закупают в Азии. Как вы думаете, почему?  

— Не знаю. Мне нужно лучше понять, как люди в России воспринимают эту историю. Возможно, подобные темы у вас не обсуждают настолько открыто, как на Западе. Если бы больше людей знали об этих обвинениях, возможно, они тоже начали бы протестовать. Но поскольку существует определенный контроль над информацией, Instagram как бы запрещен, Telegram тоже работает с ограничениями, люди получают новости преимущественно из русскоязычных источников. На Западе подобные темы обсуждаются гораздо свободнее. Поэтому, возможно, информация об обвинениях просто не так широко известна в России. Люди просто смотрят на одежду и думают: «Хороший дизайнер, почему бы не купить?».

Анна Винтур

— Но ведь люди, которые закупают его коллекции, работают в модной индустрии. Предполагается, что они достаточно прогрессивны и должны знать о подобных обвинениях. Почему же они продолжают сотрудничать с ним? Коммерческий успех важнее морали?

— Не знаю. Вот этого я действительно не знаю. Возможно, для них он просто классный дизайнер. И если ты закупаешь и носишь его одежду, это означает, что ты разбираешься в моде, поддерживаешь российского дизайнера. Может быть, здесь работает и такой посыл.

Информаторы, инвесторы
и независимость

— Несмотря на ваши текущие проблемы с Richemont, вы рассказывали, что
на заре Miss Tweed руководители группы приходили к вам практически как к психоаналитику — жаловались на корпоративную культуру и начальство. Как вам удалось завоевать такое доверие? Ведь найти информатора для одной публикации — это одно, а сделать так, чтобы люди возвращались к вам со своей болью и чаяниями, — совсем другое. 

— Во-первых, к моменту запуска Miss Tweed я уже была известным человеком в индустрии. Больше десяти лет я возглавляла направления моды и люкса в Reuters [Астрид работала в агентстве после FT, с 2004 по 2017 год. — Прим. The Blueprint]. Меня хорошо знали. А потом я опубликовала первые три статьи о Richemont, и они были бесплатными. Четвертая уже вышла под платным доступом. [В июне 2020 года Miss Tweed выпустил серию материалов о внутреннем кризисе в группе: отставке главы HR, недовольстве сотрудников корпоративной культурой и руководством, а также борьбе за будущую структуру управления Richemont и Cartier. — Прим. The Blueprint].

Люди читали эти первые материалы, видели их качество, интонацию, понимали, о чем я говорю. И думали: «Наконец-то кто-то пишет о наших проблемах!». Начали звонить, рассказывать свои истории, благодарить меня. Тогда еще не было Glitz, Puck и других подобных проектов. В 2020 году я была первой, кто запустил такое независимое издание. Остальные появились позже. Вот так все и началось. И, кстати, хочу подчеркнуть: Miss Tweed прибыльна. У меня нет долгов, я прекрасно существую без спонсоров и рекламы.

Знаете, почему
он инвестировал
в Miss Tweed? Я потом это от него узнала. Потому что он
получил доступ
к моим мозгам
! 

— При этом в 2024 году вы впервые привлекли внешнего инвестора — Бернда Беетца, бывшего главу Coty и совладельца немецкой сети универмагов Galeria.

— Это было необходимо по закону. Объясню. Во Франции у меня статус journaliste salarié — наемного журналиста. Это значит, что я каждый месяц получаю зарплату. Чтобы сохранить такой статус, по закону у меня должен быть руководитель, а также внешний инвестор, то есть я не могу единолично владеть всей компанией. Должен быть человек, которому я формально подчиняюсь, и директор издания. Поэтому мне понадобился инвестор. Но деньги мне не были нужны.

— Я читала, что вы знакомы с Берндом больше пятнадцати лет
и он поддерживал Miss Tweed с самого начала. Но при этом сам много лет был частью индустрии, о которой вы пишете. Как вы можете гарантировать читателям, что его интересы никогда не повлияют на вашу редакционную политику? Я много раз видела, что вас на этот счет критикуют в соцсетях.

— Мы подписали специальное соглашение, согласно которому он никогда не будет влиять на редакционный контент. Он идеальный инвестор, идеальный акционер! На самом деле мне самой приходится за ним бегать, чтобы пообщаться. Я звоню ему: «Бернд, ты мне нужен!». Он предоставляет мне полную свободу. И, кстати, знаете, почему он инвестировал в Miss Tweed? Я потом это от него узнала. Потому что он получил доступ к моим мозгам! Я тоже делюсь с ним информацией, даю советы — например, стоит или не стоит инвестировать в тот или иной бренд.

Но когда речь идет о его собственном бизнесе, действует ограничение, прописанное в нашем договоре: я не могу писать о его бизнесе, а он не может влиять на содержание моих статей.

— То есть, если завтра вы захотите опубликовать расследование о компании, в которой у него есть финансовые интересы, вы не сможете этого сделать?

— Нет.

Астрид Вендландт с Берндом Беетцем
@astrid_wendlandt

Слиман, Жескьер и паранойя

— Вы не раз говорили, что репутация — ваш главный капитал, который можно потерять из-за одной неверной публикации. Недавно Miss Tweed сообщил о переговорах Louis Vuitton с Эди Слиманом, а LVMH публично опроверг эту информацию. Некоторые коллеги не упустили возможности назвать это вашим профессиональным провалом. Как вы реагируете на подобную критику?

— Самое интересное, что LVMH опровергла эту информацию только спустя три часа после выхода моей статьи. Не сразу, а через три часа! Знаете, я к такому привыкла. И люди тоже понимают, как это работает. Например, в апреле Interparfums официально опровергла, что ведет переговоры о приобретении лицензии Burberry. Но информацию об этих переговорах я получила от одного из высокопоставленных руководителей самой Interparfums. 


То же самое с LVMH. Официально они должны говорить, что это неправда. Тем более Николя Жескьер был очень недоволен: как же так, ведь он по-прежнему официально занимает должность креативного директора! Такие опровержения не портят мою репутацию, и я отношусь к подобным ситуациям спокойно. Чего я действительно боюсь — так это того, что кто-нибудь решит мной манипулировать. Передаст ложную информацию, я ему поверю и опубликую ее. Вот это было бы ужасно. 

— В русскоязычном интернете вашу новость об Эди Слимане тоже встретили скептически. Справедливо вспоминали, что Николя Жескьер не так давно продлил контракт с Louis Vuitton еще на десять лет.  

— Нет, не на десять! Мне кажется, на три года. Это было год назад: прошлый год, этот, следующий... А потом, по идее, bye-bye.   

Я всегда стараюсь проверять информацию по двум-трем независимым источникам, которые не общаются между собой. Это самое главное. Тогда можно быть уверенной в ее достоверности. Например, сегодня [16 ноября. — Прим. The Blueprint] я собираюсь опубликовать эксклюзив о том, что испанская косметическая группа Puig ведет эксклюзивные переговоры о покупке французского нишевого парфюмерного бренда Parfums de Marly. Стоимость сделки оценивается в 1,8–2 миллиарда долларов. Информацию я получила от банкира. Но затем обратилась к другим людям, которые непосредственно занимаются этой сделкой, чтобы получить подтверждение off the record.

Эди Слиман и Кайя Гербер

— Вы сказали, что опасаетесь людей, которые могут намеренно передавать вам ложную информацию в собственных интересах. А были прецеденты?

— Пока нет. Но я не наивная. У меня очень высокий уровень паранойи. Only the paranoid survive, you know. [с англ. — «Выживают только параноики»].