16 НОЯБРЯ 2026
Все страньше и страньше
ФОТО:
GETTY IMAGES, LEGION-MEDIA, АРХИВЫ ПРЕСС-СЛУЖБ
В 2026 году Букеровскую премию, кажется, впервые дали фантасту — ее получил М. Джон Харрисон за роман The End of Everything, в котором власть в Британии захватили непонятные инопланетные существа. Немногим ранее премию Goldsmith Prize за роман The Rouse, «ломающий стереотипы», получил Чайна Мьевиль. Иван Матушкин увидел у этих награждений много общего — как и у обоих авторов, связанных необычным направлением фантастики New Weird.
«То, что у М. Джона Харрисона нет Нобелевской премии, доказывает несостоятельность литературного истеблишмента», — заявил однажды Чайна Мьевиль. Нобеля у Харрисона все еще нет, зато теперь есть Букер — за роман The End of Everything, 17-й в карьере, считая написанные под псевдонимом и в соавторстве. Получил он его спустя несколько дней после того, как сам Мьевиль удостоился первого нефантастического приза — Goldsmith Prize, который выдают британским и ирландским авторам за книги, «ломающие стереотипы или расширяющие возможности романной формы». У самого Харрисона такой тоже есть — за предыдущий, переведенный на русский роман «Затонувшая земля поднимается вновь». Такую же получали, например, Рейчел Каск и Али Смит.

М. Джон Харрисон, 2026

Практически одновременное нынешнее признание Харрисона и Мьевиля в так называемой большой литературе выглядит еще более нарочитым оттого, что авторов, несмотря на разницу в возрасте (Мьевилю 54, Харрисону 81), многое связывает — кроме того, что оба пишут фантастическую литературу. В первую очередь литературное направление New Weird, наделавшее шума в фантастике в начале XXI века. Собственно, сам термин New Weird Харрисон и придумал — в предисловии к повести Мьевиля «Амальгама» (2002). А спустя год начал знаменитую в узких кругах дискуссию на форуме журнала The Third Alternative словами «New Weird. Кто это пишет? Что это такое? Существует ли оно? И есть ли в нем что-то новое?». При этом Харрисон уверял, что сам услышал этот термин... от Мьевиля.
Так или иначе термин New Weird оказался расплывчатым и — более того — таким и был задуман. Сам Харрисон определял книги этого жанра как свободно сочетающие фэнтези, научную фантастику и хоррор. Что ж, творчество Мьевиля такому описанию полностью соответствует.
М. Джон Харрисон, The End of Everything, 2026

Автор потерянных снов

Чайна Том Мьевиль родился 6 сентября 1972 года в Лондоне у родителей-хиппи, от них получил свое имя («Китай») и левые убеждения, которых придерживается до сих пор — защитил докторскую на тему адаптации марксистской концепции права к теории международного права, состоял в Социалистической рабочей партии, ездил преподавать английский в Египет и Зимбабве и даже с левых позиций критиковал автора «Властелина колец» Джона Р. Р. Толкина (его Чайна обвинял в консерватизме и тоске по якобы светлому прошлому, которого никогда не бывало, впрочем, признавая чисто поэтические достоинства писателя).
Дебютный роман Мьевиля — написанный в 25 лет «Крысиный король» — еще не был чем-то необычным, смешав фэнтези с хоррором, он выдал городскую страшилку, напоминавшую, например, о «Никогде» Нила Геймана. Но за ним последовала так называемая трилогия Нью-Кробюзона — по названию главного города выдуманного Мьевилем мира, — которая уже ломала рамки устоявшегося канона фэнтези по полной. Нью-Кробюзон — конечно, списанный с Лондона гигантский мегаполис, переживающий индустриальную революцию и полный жукоголовыми гуманоидами, говорящими полуптицами, разумными кактусами и кем только не. Причем — вот она, левая утопия — все они воспринимают друг друга как нечто само собой разумеющееся, без ксенофобии и удивления чужой странностью («Weird — это литература про ощущение, что сама реальность всегда странна», — говорил Мьевиль).

Чайна Мьевиль, 2009


Первый роман цикла — «Вокзал потерянных снов» — казался репортажем оппозиционного медиа, снятым Иеронимом Босхом: тайные правительственные эксперименты, коррупционные связи властей и мафии, мотыльки, пожирающие сны и уничтожающие сознание, и бунт населения, который ничем не кончается — погрузившие город во мрак сильные мира сего остаются у власти. Книга получила несколько премий в области фантастики, только в России выдержала шесть переизданий, а главное — сделала Мьевиля центром тех самых «новых странных», самым признанным среди них автором. Хотя центром сборки движения стал не он.
Чайна Мьевиль, «Крысиный король», 1998
Чайна Мьевиль, «Вокзал потерянных снов», 2000

Автор святых и безумцев
В 2008 году вышел сборник The New Weird, составленный супругами Джеффом и Энн Вандермеер. 26 вошедших в него историй были призваны раскрыть жанр-движение с разных сторон и поделены на четыре части. Открывался сборник (не считая вводной статьи Джеффа Вандермеера, самого активного среди «новых странных» и главного по манифестам) рассказом М. Джона Харрисона. Вместе с ним в часть Stimuli («Предвестники» или, попроще, «Повлиявшие») попали, например, создатель «Восставшего из ада» Клайв Баркер и работающий в жанре философского хоррора Томас Лиготти. В подборку основных «новых странных» кроме Мьевиля вошли Джеффри Форд, Джеффри Томас, Стеф Свэйнстон и еще несколько авторов, казалось бы, бесконечно друг от друга далеких (скажем, единственный переведенный на русский роман Свэйнстон издавали во вполне канонической серии «Короли Fantasy», а Форда — в знаменитой «оранжевой» серии «Альтернатива»). А самих себя Вандермееры включили в раздел «Лаборатория». Согласно определению из введения к антологии, ставшего своего рода манифестом, New Weird «переосмысляет романтизированные представления о месте действия, характерные для традиционного фэнтези. В качестве отправной точки для создания своих миров авторы этого направления зачастую берут реалистичные, сложные модели из реальной действительности, объединяя в них элементы как научной фантастики, так и фэнтези». А в одном из переизданий Вандермееры уточнили: New Weird переосмысляет подходы «новой волны» через призму «странного».
Сборник рассказов The New Weird, 2008

Джефф Вандермеер, «Город святых и безумцев», 2018
Джефф Вандермеер — второй после Мьевиля, кто вспоминается, когда слышишь сочетание New Weird. В 2001 году он выпустил «Город святых и безумцев», то ли мозаичный роман, то ли сборник борхесо-босхианского толка рассказов, объединенных вымышленным городом Амброй, где происходит действие. Washington Post назвал книгу «намеренно отчужденным, дистанцированным и искаженным рассмотрением мира», и действительно, если Мьевиль в своих романах выводил несовершенных, непоследовательных и очень правдоподобных героев (иногда даже слишком правдоподобных для литературы), то персонажи Вандермеера своей намеренной вычурностью и неотмирностью напоминали авторов изначальных Weird tales, тех, кто в собранную позже Вандермеером антологию не попали.


Энн и Джефф Вандермеер, 2018
Сам термин восходит к созданному в 1923 году журналу Weird Tales, где публиковались Кларк Эштон Смит, Роберт Говард (создатель Конана баловался и ужастиками) и, конечно, Говард Лавкрафт. Именно он в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» сформулировал кредо жанра: «настоящая странная история должна содержать в себе нечто большее, чем загадочное убийство, окровавленные кости или привидение в простыне, гремящее цепями по всем правилам жанра». Что же это за «нечто большее»? Лавкрафт, мастер выражений вроде «оно выглядело неописуемо ужасно», решил не отвечать. Вероятно, нечто оказалось неописуемым. Именно это неописуемое и неуловимое, находящееся за гранью осознания, и отличало странные истории от просто страшных. Или, как писал Марк Фишер в книге The Weird and the Eerie, «[Weird] связан с ощущением неправильности: некое странное существо или объект настолько необычны, что нам кажется, будто они не должны существовать — или, по крайней мере, не здесь». В конечном итоге это странное заставляло героев Лавкрафта сомневаться в собственном рассудке. «Неправильна не сама странная вещь — неадекватными оказываются все наши представления [о мире]», — заключает Фишер.
Первый номер журнала Weird Tales, 1923


Марк Фишер, The Weird and the Eerie, 2016
Говард Лавкрафт, «Цвет из иных миров» Титульный лист первого издания рассказа в журнале «Amazing Stories», 1927
Характерный пример — «Цвет из иных миров» Лавкрафта, где рухнувший метеорит постепенно меняет мир вокруг себя, но что за сила им движет и какова природа его воздействия — никто понять не может. Что-то вторглось в мироздание, и теперь что-то жуткое, подспудное и непонятное довлеет над героями и читателями, причем поймать это жуткое в объектив писательской оптики невозможно, оно лишь шевелится где-то на краю зрения — так в целом можно описать Weird Tales, говори они про метеориты, монстров из параллельных измерений или жуткие культы в венгерской глуши, как в «Черном камне» Говарда.
Именно эту традицию в 1980-х по-разному продолжали Баркер и Лиготти — первый, например, в «Ночном народе» и других менее «телесных» своих произведениях, второй — во всем творчестве, главным эпитетом к которому будет «депрессивное». А до них с Weird работал, например, Роберт Эйкман, автор гораздо более тонкий, предпочитающий вообще не показывать читателю жуткое, — оставляя на него намеки и простор для фантазии. Именно Эйкмана (вместе с автором классических историй о призраках М.Р. Джеймсом) из всех авторов Weird Fiction чаще всего упоминает М. Джон Харрисон, называя своим творческим принципом «максимальный эффект при минимальном вмешательстве [в реальность]».

Клайв Баркер, «Ночной народ», 1988
Автор света и пустоты
Харрисона не зря внесли в антологии Вандермеера в раздел Stimuli — и дело не только в поколенческой разнице между ним и основными авторами движения. Просто Харрисон начал открещиваться от «новых странных» сразу, как только их придумал. «Я думаю, мы все должны писать художественную литературу (fiction) и не называть ее никак иначе», — заявил он уже в 2003-м.

Уроженец графства Уорикшир, Харрисон провел юность, редактируя New Worlds — ведущий журнал британской «новой волны» фантастов, которые расшатывали жанровые устои в 1960-х и 1970-х. Под руководством Майкла Муркока журнал называл своим литературным ориентиром Уильяма Берроуза, а эстетическим — Playboy и публиковал авторов вроде Джеймса Балларда, Брайана Олдисса и Сэмюэла Дилэни, которые привносили в фантастику, с одной стороны, эротику и ультранасилие, а с другой — новые литературные техники, расширяя кругозор читателя «историй о космосе и роботах». «Я с четырех лет люблю все странное», — говорил Харрисон, среди юношеских литературных предпочтений называя фантаста Альфреда Бестера наравне с Сэмюэлом Беккетом, Алленом Гинзбергом и тем же Баллардом.
Первый собственный роман Харрисона — The Committed Man — предсказуемо получился пастишем Муркоку (вместе с остальными авторами «новой волны») и ему же был посвящен. Тогда же — в 1971-м — Харрисон начал свой цикл «Вирикониум» про одноименный великий город, который с веками стал слишком большим и древним, чтобы в нем жить (чувствуете терпкий запах Нью-Кробюзона?). Цикл, несмотря на то, что формально в нем три романа и россыпь рассказов, в русском переводе уместился в шесть с половиной сотен страниц. Но вместил в себя и войны двух бывших империй, и полеты на Луну, и прожорливую космическую саранчу, и истории жителей нашего мира, случайно попавших в Вирикониум.
New Worlds, 1969


«Харрисон — одно из гигантских плеч, на которых я стою, — говорил Мьевиль. — “Вирикониум” полюбят лишь те, кому подобное по вкусу, этот цикл изо всех сил противится любой классификации». И добавлял, что, в отличие от всего прочего фэнтези, по «Вирикониуму» невозможно сделать ролевую настольную игру — потому что сражаться героям пришлось бы не с монстрами, а с энтропией. «Харрисон — единственный автор “новой волны”, который вступал в творческий диалог с Weird Fiction», — утверждал Вандермеер.
М. Джон Харрисон, «Вирикониум», 2005
М. Джон Харрисон, The Committed Man, 1971
В 1974-м Майкл Джон написал свой, пожалуй, единственный по-настоящему «нововолнистский» роман — The Centauri Device. Далекое будущее, заселенная человечеством Галактика поделена между Израильским мировым правительством и Объединенными арабскими социалистическими республиками. Капитан Джон Трак занимается контрабандой, ссорится с женой и курсирует от бара к борделю. Но только он может активировать таинственную бомбу, которой интересуются все политические игроки Галактики, включая загадочную секту. Трак, понятно, должен спасти мир от уничтожения. Вот только он не хочет. Харрисон не только привнес в жанр космической оперы политическую сатиру, но и поставил в ее центр типичного представителя послевоенной большой литературы — недогероя, не желающего совершать никаких действий. Его Трак мог бы вписаться в романы Апдайка или фильмы Абдрашитова, но не в книгу о космическом капитане и спасении Вселенной. Хотя с годами The Centauri Device получил признание от мастеров жанра вроде Йена Бэнкса и Аластера Рейнольдса, в момент выхода книгу не поняли. А сам Харрисон (спустя четверть века он назовет этот роман «самым паршивым» из тех, что написал) ушел из New Worlds и зарекся не то что писать, но даже читать жанровую литературу. «Я больше не читаю научную фантастику, только современную прозу. И не просто читаю, а изучаю», — заявил он.

В 1980-е Харрисон дописывал «Вирикониум», делая его все более странным. Затем написал пару реалистических романов и The Course of the Heart, свою самую «эйкманианскую», наполненную гностической философией вещь о столкновении с неведомым. При этом само неведомое осталось за кадром, так что формально с середины 1980-х и до конца XX века Харрисон действительно не писал фантастики. Пока в 2002-м не вернулся со следующей космооперой.
Если верить The Guardian, то виной всему Йен Бэнкс. Автор «Осиной фабрики» и фантастического «цикла о Культуре» отвел Харрисона в паб, где убедил вернуться к работе в рамках научной фантастики и начать получать от этого удовольствие. На следующий день Харрисон взялся за «Свет», который стал началом Кефаучийской трилогии, названной энциклопедистом научной фантастики Джоном Клютом в 2012 году «самой значительной научно-фантастической работой XXI века на данный момент», в которой Харрисон «создал и уничтожил научную фантастику».
М. Джон Харрисон, The Course of the Heart, 1992
Три романа (после «Света» вышли «Нова свинг» и «Пустота») связаны тем самым Кефаучийским трактом, некой зоной в глубоком космосе, представляющей собой сразу физическую аномалию, кладбище непонятных артефактов а-ля Зона из «Пикника на обочине» и метафизическую загадку, Немыслимое и Непознаваемое (снова привет Лавкрафту). Если традиционная космоопера «очеловечивала» космос, то Харрисон тут «окосмичевает» человека — делает его из главного героя молекулой в бескрайнем пространстве, которое под него, человека, никак не подстраивается (то есть Тракт выступает мортоновским гиперобъектом и передает привет всем новым темным). Трилогия не только вернула Харрисона в sci-fi, но и породила немало дискуссий о своих смысла и делезианские исследования о стирании границ между объектом и субъектом. А еще стала объектом политических исследований фантастики в Уорвикском университете, где Харрисон соседствовал с братьями Стругацкими и — угадаете? — конечно, Мьевилем.



М. Джон Харрисон, «Свет», 2015
М. Джон Харрисон, «Нова свинг», 2015
М. Джон Харрисон «Пустота», 2016


Авторы лжи и затонувших земель
К тому моменту, как Харрисон закончил свою трилогию, Мьевиль не только дописал нью-кробюзонский цикл («Шрам» и «Железный совет» вышли еще более политическими, чем «Вокзал»), но и выпустил еще пять книг — совершенно друг на друга непохожих. Сходил на территорию подросткового фэнтези в «Нон Лон Доне» про девочек в волшебном мире (с говорящими упаковками от молока вместо эльфов), написал нуар «Город и город» (буквально два города в одном, и обитатели каждого учатся не видеть своих соседей с другими паспортами и не глядя обходить здания, построенные в параллельном государстве), еще раз побаловался с городским фэнтези в «Кракене» про похищение из лондонского музея чучела бога-моллюска (Лавкрафт, ну вы поняли) и дошел до еще одного жанра, когда-то открытого «новой волной», — лингвистической фантастики.
Гипотеза Сепира-Уорфа о том, что язык формирует мышление, а стало быть и реальность, была слишком хороша, чтобы фантасты прошли мимо нее. Они и не проходили. Главным, пожалуй, был «Вавилон-17» Сэмюэла Дилэни о настолько логичном языке инопланетных врагов, что выучившие его люди немедленно переходили на их сторону. Мьевиль же в «Посольском городе» придумал язык, на котором нельзя соврать. Говорящие на нем двуглавые инопланетяне физически не способны подумать то, чего нет, а думать и говорить для них — суть одно и то же. Услышав же впервые в истории заведомую ложь от землян, они подсаживаются на нее, как на наркотик.
Чайна Мьевиль, «Шрам», 2002


Чайна Мьевиль, «Железный совет», 2004
Наконец, закрывал ту пятилетку роман «Рельсы» про охоту одержимых железнодорожников на гигантского крота — и да, вы не зря подумали про «Моби Дика». В 2012-м и Мьевиль, и Харрисон взяли паузу. Чайна вернулся в 2016-м с коротеньким романом «Последние дни Нового Парижа» о войне сюрреалистов с фашистами и повестью «Переписчик», в которой ничего жуткого не происходит (да и вообще ничего толком не происходит), а жутью тем не менее пробирает до костного мозга — тут уже Чайна зашел на территорию Эйкмана. И после этого замолчал на 10 лет.
Харрисон же вернулся в 2020 году, вновь метнувшись от научной фантастики к Weird Tales. «Затонувшая земля поднимается вновь» — это в каком-то смысле любовный роман на фоне разными способами уходящей под воду Британии. Вода просачивается в дома героев через канализацию, им мерещатся живущие в воде существа, одна из эпизодических героинь уходит под воду в буквальном смысле — спускаясь в мелкое озеро словно по лестнице. Харрисон переходит тут от старого Weird, где странное вторгалось в нормальную жизнь, к New Weird, в которой, словами Мьевиля, «реальность сама по себе уже странна». Вода, как текучая форма, тут становится метафорой страны, человеческого тела, самой реальности — все меняет форму. «Харрисон поразительно чуток к зазору между вещами в этом романе, ломающем то, что казалось нам определенным», — заметила Оливия Лэнг в The Guardian, усмотрев в книге пастиш на психогеографию. «Это не фантастика, не хоррор и не психогеография, но там есть пародия на все это», — ответил позже Харрисон.


Сэмюэл Дилэни, 1997


Есть там и политика: написанный в эпоху Brexit роман от автора левых взглядов никак не мог обойти стороной тему трансформации Британии. «Это история о настолько зацикленных на самих себе любовниках, что они не замечают не только то, как рушатся их отношения, но и пропускают таинственные политические перестановки в мире вокруг», — добавлял Харрисон. Вручая за роман Премию Голдсмита, жюри заметило, что «Затонувшую землю» будут читать и через сотню лет. «Поразительно, что моя карьера началась 50 с лишним лет назад в журнале, от издания научной фантастики перешедшем к экспериментальной прозе, а убеждения, которых мы придерживались тогда, легли в основу этой премии сейчас», — ответил Харрисон.
Сэмюэл Дилэни, «Вавилон-17», 1966
М. Джон Харрисон «Затонувшая земля поднимается вновь», 2020
Авторы пробуждения и конца всего
«Эта книга была со мной 20 лет. Я думал, что буду писать ее всегда. И, честно говоря, она определяет мою собственную суть гораздо больше, чем любая другая моя работа», — заявил Мьевиль после выхода The Rouse. С 2016-го по 2026-й он не писал полноценных романов, выпустив одну книгу в соавторстве с Киану Ривзом и нон-фикшн про русскую революцию и манифест коммунистической партии. Все это время Чайна работал над более чем тысячестраничным талмудом о горе утраты и воскрешении мертвых в мире «тайных операций и шаманов, где революционное наследие Патриса Лумумбы переплетается с непостижимым ужасом», как выразилось издание Defector.

Краткая история такова: сын матери-одиночки и антивоенной активистки Маур гибнет в армии, и в поисках причин его смерти она выясняет, что далеко не одна такая. Первая часть книги — совершенно реалистическая. А затем выясняется, что британское правительство нашло способ возвращать из мертвых и ставить себе на службу некое подобие призраков. Вокруг чего и закручивается вся история со шпионажем, погонями и событиями, которые даже самим героям трудно описать (да, Говард Филлипс). В пересказе The Rouse («Пробуждение», хотя Мьевиль в свойственном ему духе еще уточнил в подкасте, что в произношении это рифмуется с cows — «коровами») звучит как еще один роман Томаса Пинчона — и недаром в интервью, посвященном новой книге, Чайна не раз говорит про «Радугу тяготения». The Rouse — это его версия большого постмодернистского романа, книги обо всем. При этом Джефф Вандермеер в The New York Times называет роман «книгой Джона Ле Карре, написанной Джеймсом Баллардом», а в The Guardian произведение назвали «квантовым скачком в плане амбиций, моральной серьезности и стилистической смелости» для Мьевиля. И предложили не классифицировать автора как New Weird, вместо этого поставив в один ряд с крупными постмодернистами Роберто Боланьо и Мирчей Кэртэреску. Исследователь и переводчик постмодернистской литературы Джамшед Авазов к Ле Карре и Пинчону добавляет Кормака Маккарти, завершая бинго большой жанровой литературы XX века, вышедший и за пределы жанра, и за пределы века.
Чайна Мьевиль, The Rouse, 2026
Пока Мьевиль 20 лет разбирался с XX веком, Харрисон потратил полтора десятилетия на XXI — и уложился в 200 страниц вместо 1200. Некое будущее, изолированной Британией управляют огромные могущественные существа неясно-инопланетного происхождения, похожие на взрывы, снятые в слоу-мо. А может быть, и не правят. Их происхождение неизвестно, оставшиеся человеческие власти безуспешно пытаются их уничтожить. Мир, описанный Харрисоном, странен и непонятен — примерно как тот, что мы с каждым годом все отчетливее видим за окном. «Мне хотелось отразить дух романа, который я написал бы в 1960-е, будь у меня хоть какая-то техника, мастерство и талант. Написать книгу, которая сперва кажется научной фантастикой, но по мере чтения обретает все большую глубину», — пояснил автор, добавив, что даже для журнала New Worlds эта книга была бы «чересчур».
Существа в романе называются iGhetti, с отсылкой и на Apple, и на сленговое getty для кого-то очень богатого, и на фрейдовское Я, и много на что еще. «Я написал это слово и подумал: “Как-то дешево получилось”. Но потом посмотрел еще раз и подумал, как много двусмысленностей тут упаковано», — говорит Харрисон. По самому слову видно, что роман вновь не обошелся без политики — идея романа и родилась во время кризиса 2008 года, который привел Майкла Джона «в ярость». Что ж, мир в книге управляется видимыми, но совершенно непонятными простым людям силами, по только им известным законам, и даже не вполне понятно, управляется ли он или просто живет в созданном этими силами хаосе. Поставьте на место iGhetti хоть техногигантов, хоть политиков — и что изменится? Глава букеровского жюри этого года Мэри Бирд, награждая The End of Everything, отметила, что Харрисон «увидел политику настоящего через призму будущего. Социальные нормы разрушены, правопорядок в руках самозваных вершителей правосудия, а в вашем саду вполне могут лежать обломки разбившегося самолета». Узнаваемо, правда?

«Я черпал темы
из происходящего вокруг: что делать, когда все наши ожидания от мира оборачиваются непрерывной катастрофой — а нам все равно надо как-то жить?» — добавил Харрисон.
Сто лет назад Weird tales родились из травмы от вторжения непостижимого зла, оставленного Первой мировой, и появившегося оружия массового поражения. Шестьдесят лет назад «новая волна» появилась как ответ на кризис общественного сознания, вызванный холодной войной, ядерной угрозой и недовольством молодежи сложившейся социальной системой. New Weird с его остранением реальности был ответом на крах либеральной утопии, вызванный финансовыми кризисами, террористической атакой 11 сентября и несбывшимися надеждами на глобализацию. В 2026-м реальность, где первые в истории триллионеры соседствуют с глобальными гуманитарными катастрофами, а генеративный интеллект появится раньше, чем у всех людей будет чистая питьевая вода, стала окончательно странной и непонимаемой здравым рассудком. И Мьевиль с Харрисоном, всю карьеру писавшие о странности окружающего мира, оказались на своем месте. Пусть оно и очень, очень странное.