{"points":[{"id":1,"properties":{"x":0,"y":0,"z":0,"opacity":1,"scaleX":1,"scaleY":1,"rotationX":0,"rotationY":0,"rotationZ":0}},{"id":3,"properties":{"x":0,"y":0,"z":0,"opacity":0,"scaleX":1,"scaleY":1,"rotationX":0,"rotationY":0,"rotationZ":0}}],"steps":[{"id":2,"properties":{"duration":3,"delay":0,"bezier":[],"ease":"Power0.easeNone","automatic_duration":true}}],"transform_origin":{"x":0.5,"y":0.5}}
T

Ирина Кравцова, специальный корреспондент «Медузы»

Текст:

ольга страховская

фото:

Юлия Татарченко

26 лет


✴︎ Занимается журналистикой с 2018 года

✴︎ В «Медузе» с 2018 года

Что читать:

8 Марта — день, когда мы традиционно вспоминаем о борьбе женщин за свои права. Сегодня мы решили поговорить с женщинами, которые борются за, может быть, не базовое, но очень важное право для всех нас — право знать правду. Шеф-редактор The Blueprint Ольга Страховская обсудила с Ириной Кравцовой ее репортажи о трагедии в «Зимней вишне», сострадание к героям и сопротивление текста.

О доверии и умении слушать

Мне обычно легко разговаривать с героями. И, как мне кажется, им со мной тоже. У меня нет во многих вопросах какой-то уверенности, твердой почвы под ногами. Они это чувствуют и как-то больше расслабляются. Как правило, мне очень легко саму себя представить в каких-то трудных ситуациях, на месте людей, которых обычно осуждают — за их профессии или образ жизни. Поэтому я как-то легко примеряю это на себя и начинаю расспрашивать их как бы с их позиции. Человек уходит от обязанности обороняться от меня и говорит о том, что действительно для него важно.


Когда я спрашиваю людей о чем-то, я стараюсь их не перебивать. Если они начинают говорить что-то вообще другое, я слушаю другое. Я тут открыла для себя такую фишку, что, если ты приходишь к человеку брать интервью в первый раз, он на тебя реагирует совсем не так, как во второй или в третий раз. В первый ты для него непонятно кто. Во второй — уже знакомый, поэтому человек больше рассказывает. И по делу, и обо всем, из этого потом получается совсем не то, за чем ты приходишь, но даже лучше того, что задумывал изначально.


Об ответствен-
ности перед героями

Бывает, начинаешь тормошить человека и задавать ему какие-то вопросы, о которых он, как выясняется, не задумывался. У меня так было с одной героиней. Она пережила вообще ужасную трагедию. Я задаю ей вопросы: «Когда вам было последний раз спокойно? Как вы чувствовали себя после того, как это произошло?» И она говорит: «Слушайте, если бы я задавала себе такие вопросы, я бы покончила с собой, я так глубоко себя не копаю». В этот момент я испугалась. Люди не всегда до тебя думали о том, о чем ты спрашиваешь. У них может не быть возможности пойти к хорошему психотерапевту или с кем-то еще нормально поговорить. Как им дальше жить с этим — вот вопрос.


Тем не менее, мне кажется, что для многих героев я просто прохожий, с которым они могут спокойно поговорить о чем-то. Я надеюсь, что наши беседы для них проходят спокойно и комфортно. И часто кажется, что этот разговор действительно нужен был человеку. Вы с ним поговорили, и он такой: «Фух». Но я бы ни в коем случае не сказала, что журналист — это какая-то психотерапия. По сути, я спрашиваю только то, что мне интересно, а если им это оказывается полезно, то здорово.



О проблеме бездомных

Как-то раз я шла по городу, и было дико холодно, я очень замерзла. Шла и горевала от мысли, как вообще люди сейчас живут на улице, просто физически — как? В итоге я приехала в Санкт-Петербург, потому что было проще найти бездомных людей для интервью через проект «Ночлежка». Увидела, что чувак спит в сугробе вот уже 11 лет, и он преодолевает какие-то адские расстояния, чтобы найти себе еду. И другие мужчина с женщиной тоже живут в какой-то палатке, посреди снега, в каких-то совершенно адищенских условиях. Тогда мне казалось самым важным написать, почему человек оказался там, бедолага, и что такое с ним произошло. Сейчас я понимаю, что проблема текстов про бездомность в том, что все они о том, почему человек оказался на улице. А важно, блин, как ему оттуда выбраться, может ли он оттуда выбраться. Если эти люди тратят так много ресурсов на то, чтобы выжить, почему они не потратят их для того, чтобы выбраться оттуда? Последний мой текст именно об этом.



О непередаваемых эмоциях

За несколько лет разговоров о тяжелых вещах у меня стало получаться немножко лучше чувствовать, что мне хотят сказать. Порой человек говорит одно, а ты в его голосе и взгляде улавливаешь другие нотки. Но садишься писать текст и понимаешь, что вообще не передаешь реальные смыслы. В случае с бездомными это особенно важно, потому что им редко дают слово. Повезло — ты их встретил, они стали говорить — повезло еще раз. Начинаешь писать: «Он говорит то-то, он смахнул слезу, у него голос дрожит». И кажется — ну и что? Не описать странно, но и словами получается тупо, фальшиво, как вышибание слезы. И самое главное — это не так, как было на самом деле. Ты считываешь эмоцию, а передать ее невозможно. Я не знаю, как обстоят с этим дела у других журналистов, но уверена, что у кого-то это хорошо получается. Я очень хотела бы научиться максимально передавать то, что получаю, но пока что это остается во мне.



О «Зимней вишне»

Это была моя первая командировка такого плана. Все происходило очень быстро. У меня, видимо, был испуганный вид и меня приняли за чьего-то родственника, потому что журналистов [в здание школы, где ждали родственники] не пускали, а меня пустили. Я сажусь в спортивный зал, где родственники ждут новостей. Из редакции пишут: «Ир, ну чего там?» И я понимаю — люди сидят в таком состоянии, что я не могу позволить себе что-то спрашивать. В это время заходит соцработник и говорит: «Того нашли под завалом, того нашли...»


Я сидела и думала написать в редакцию, что со мной не захотели говорить, что я улетаю домой. Просто я не могу. И в этот момент со мной заговорила женщина. Она сидела там с мужчиной, у них сгорели трое детей — это позже выяснилось, но они в то время уже это понимали. Она как-то долго говорила, говорила, говорила. Она не знала, что я журналист, и я буквально себя заставила разжать губы и что-то у нее уточнить. Задала один уточняющий вопрос, другой. И она говорит: «Вы журналист?» И я говорю: «Да». И в этот момент немножко хотелось себя убить. И она говорит: «Хорошо, записывай». И начинает говорить дальше. А потом со мной стали говорить и другие — сами.


Про некоторые свои тексты я думаю: «Вот этот текст я бы сейчас сделала по-другому». А с текстом про Кемерово понимаю, что, когда такой ад, ты просто приходишь и в лоб описываешь, что происходит. Ты ничего больше не можешь сделать.

О тошноте

Очень тяжелых текстов было много, но самой тяжелой для меня оказалась история про подростков, которые вместе покончили с собой. Пара — парень и девушка. Когда я общалась с их родителями, сначала казалось, что у меня немного притупились эмоции. Я, конечно, понимала, что подростковый суицид — это серьезно, но не было какого-то шока внутри. Мне казалось, что я ко всему готова. Родители заранее согласились говорить, у меня уже был подобный опыт. Я думала, что знала, как себя вести. В итоге я пришла к ним, они рассказывают, а меня начинает тошнить. Мне физически трудно.


Был еще один похожий случай — в Кемерово, когда родители вышли на митинг и просили, чтобы им точно сказали, сколько человек сгорело. Поначалу, когда говорили, что жертв больше, что власти скрывают что-то, я смотрела новости, материалы на «Медузе» и думала, что нет, все скорее всего примерно так, как пишут. Но в какой-то момент меня это настолько захлестнуло, что мне захотелось орать: «Скажите правду! Что происходит?» Ты оказываешься среди сотен людей, которые в аду, и ты вместе с ними, в аду. Я ни в коем случае не сравниваю — описывать ад и быть в нем, но разум в этот момент отключается. Ты видишь глаза всех этих людей, которые потеряли родственников, и хочешь, чтобы у них все было хорошо. Я в центре толпы, все стоят очень плотно, и я понимаю, что меня снова тошнит. Написала Шурику Горбачеву, своему редактору. Он сказал: «Ира, надо выдохнуть. Если нужно, сходите в сторонку и сделайте все, что вам нужно, чтобы успокоиться».



О выгорании и травме

Все три дня, что я была в Кемерово, я вообще не спала. Не могла. Я что-то смотрела вечером, ложилась в кровать и просто глядела в потолок, глаза не закрывались. А потом это все закончилось, я вернулась, мне дали выходной день. Начала как-то дальше двигаться, работать, а потом стала замечать, что мне часто становится тревожно, хотя вроде как причин для этого нет.


Возможно, это какие-то отголоски всех историй, которые ты вроде и пережил, обсудил, но они не прошли бесследно. В Кемерово был специфический запах у торгового центра. Я была в пуховике, и когда вернулась домой, уже прошло больше двух недель, я ходила по улицам, и мне всегда казалось, что от него пахнет ровно так, как там пахло. И я спрашиваю у близких, есть ли что-то такое, они говорят, что нет. Я просто отнесла его в ближайшую церковь. И все. Но со своими эмоциями так не получается.

О сострадании и смысле

Есть и положительный момент в такой работе: после всех этих историй становишься более эмпатичным. Как будто оголяются какие-то проводки внутри. Работает и в обратную сторону — становишься более бесчувственным. Я стала замечать за собой и это. До того как я начала работать, какие-то житейские истории про маминых подруг на работе вызывали во мне сострадание. Но больше такие истории уже не трогают. И даже когда я пишу на серьезные темы, я сперва думаю: «Ну, да, люди пережили это». И только когда начинаешь разговаривать с героями, то все встает на свои места.


Эта работа часто бывает очень тяжелой, но мне она приносит удовольствие, мне это интересно. А пока интересно, это имеет смысл. Если когда-то пропадет желание сочувствовать героям, чувствовать, что я могу что-то сделать для них, то, наверное, я задумаюсь. С другой стороны, я ничего особо не умею. Я и это-то особо не умею, а другое — тем более.

кликните на героиню чтобы прочитать интервью

{"width":1200,"column_width":111,"columns_n":10,"gutter":10,"line":40}
false
767
1300
false
true
true
[object Object]
{"mode":"page","transition_type":"slide","transition_direction":"horizontal","transition_look":"belt","slides_form":{}}
{"css":".editor {font-family: tautz; font-size: 16px; font-weight: 400; line-height: 21px;}"}
Логотип The Blueprint
The Blueprint запрашивает разрешение на push-уведомление
Логотип The Blueprint

×